Семмант

Все это зря – ретроспекции, замшелый опыт. Знания нет, или оно бесполезно. Годится, быть может, лишь одно животное чутье… Часами я сидел перед монитором, сжав зубы, обхватив голову руками, и думал, думал! Потом глядел бездумно, насвистывая что-то не в такт. Потом даже уже не глядел, просто полулежал в кресле, уткнув подбородок в грудь, и боялся пошевелиться – чтобы не стало еще хуже.

Лишний раз я осознал тогда: аура Индиго не спасает и не защищает. Она может стать ковром-самолетом, обратиться в сапоги-скороходы или тяжкий крест – но нет, она не ангел-хранитель, отводящий беды тонкой рукой.

Девочка с пытливым взглядом, ее игрушечная лягушка не явятся по первому зову – и по второму, и по третьему тоже. И не только она – вообще никто не придет. Со слепыми силами ты всегда один на один.

Потеряв почти половину, я поверил наконец, что рынок ополчился на меня всерьез. Это, странным образом, почти меня успокоило; ко мне вернулась способность рассуждать здраво. Я избавился от дрожи в руках и стал делать верные шаги.

Прежде всего я отгородился от чужих мнений. Голоса всех бездельников, дураков-аналитиков, предсказателей-калифов-на-час – они больше не существовали для меня. Я забросил в дальний угол сомнительные расчеты и индикаторные кривые. Лишь несколько главных фактов воспринималось мною теперь каждый день – лишь они и колебания цен. Я не отводил глаз от бегущих строк и мелькающих цифр – пусть голова кружилась, как на карусели. Моя концентрация была предельной, я осунулся, мало спал, бродил по квартире, как сомнамбула, не зажигая света.

Телефон молчал, весь дом молчал, во всем мире для меня не было звуков. Я помнил лишь, что придет завтра и вновь наступит ежедневная вахта: смотреть и слушать себя – слушать, слушать…

Наконец что-то сдвинулось; мои собственные вибрации стали входить в резонанс с вибрациями рынка. В биржевой какофонии, в сумбурном миксте неисчислимого множества струн я стал чувствовать явные доминанты. Заунывный голос бил по ушам, выводя мелодию рыночных недр.

Порой он взмывал к самой верхней ноте – то был вопль страха. Потом, напротив, спускался вниз – то клокотала людская алчность. Лишь две этих силы задавали тон – сменяя друг друга, вырывая из рук пальму первенства и лавровый венок.

Я стал вычерчивать совсем другие схемы, те, что не сглаживают ни одного пика. В моем блокноте появились мозаики и каскады – линии Пеано и острова Чезаро, стрелы Серпинского и Канторова пыль.