Семмант

Тщательно-дотошно я исследовал разные шкалы – от минут до месяцев и лет. Я искал приметы и следы порядка, выделял похожести, признаки симметрии. Вскоре я заметил, что не удивляюсь больше внезапным скачкам – они не внезапны, они вполне объяснимы. Не все конечно и не всегда, но многие, многие из них. Я понял, что прорыв случился и лишь память о недавних потерях мешает мне сделать решающий шаг. Это был мой собственный страх – но алчность не служила ему подмогой, я не знал алчности, как не знаю ее теперь. Потому он был преодолим, и я преодолел его, вновь заставив себя рискнуть.

Я рискнул – и выиграл; рискнул еще – и выиграл еще. После чего отключил компьютер, наскоро собрался и уехал к морю – бродить по берегу, вдыхать соленый воздух и приводить нервы в порядок.

Деньги вернулись ко мне почти сразу, все за те же пару недель. Я хотел было оставить рынки в покое, но что-то заставило меня продолжить – какая-то недосказанность, желание перепроверки. Резонанс вибраций не подводил – все шло неплохо, я богател.

За следующие полгода я заработал много – достаточно много, чтобы ни о чем не думать. Лишь тогда я позволил себе остановиться, эксперимент можно было считать завершенным. Я сел в новую машину и покатил в Тироль – к Томасу, соседу по комнате в Пансионе, что давно звал меня на целинный снег. Там-то и случилось окончательное прозрение, осколки сомкнулись в целое, составные части заняли свои места…

Слушайте!!! Это было как взрыв. Как ярчайшая молния, что леденит кровь. Томас, тридцатилетний юноша с лицом старика, ничего не заметил – в том не его вина.

Он и так сделал достаточно, я вечный его должник. Я должник ледника и вершин Тироля, и всего безмятежного величия Альп.

Мы встретились вечером, уселись в баре и взялись вспоминать прошлое. Я рассказал ему про Энтони и злосчастный шприц, а он мне – про Ди Вильгельбаума, сведшего счеты с публикой. Потом, помявшись, Томас спросил осторожно – ну а про нее ты конечно знаешь? И, видя мое недоумение, выговорил со вздохом: – Малышка Соня, ее тоже больше нет с нами.

Это был шок почище всех прочих. Стены кружились, перехватывало горло – я старался не подавать вида. Потом мы напились, я рыдал в сортире. Потом слезы высохли и мы пили еще. Меня не покидало ощущение страшной опасности, которой избежали мы оба. Лавина времени прошелестела мимо, не задев ни Томаса, ни меня. Некоторым не повезло, а нас уберегли. Его – тирольские горы, в которые он вернулся, оставив банковскую карьеру.