Семмант

День за днем я только и делал, что без устали перерабатывал факты. Я наводил мосты и восстанавливал связи, добавлял, дописывал, сопоставлял одно с другим – чтобы и он закопался как можно глубже, чтобы прочувствовал все всерьез, не упустив ни йоты.

В том, что попадало ему на вход, кровь пульсировала взаправду. Там сверкали бриллианты, блестел желтый металл, шуршали доллары, франки, йены. Нервные графики валют перекликались с диаграммами цен на рис; государственные облигации соседствовали с пшеницей и соей, никелем и серебром, платиной и маслянистой нефтью.

Точкам и линиям был нужен фон – и тут я не жалел красок. Разноцветные пятна засух и ураганов, эпидемий и локальных войн оттеняли угловатые росчерки, похожие на кардиограмму параноика. Старческие голоса министров, влиятельных и неисправимо лживых, пробивались на миг из хаоса прочих звуков. Их сменяли панические сирены, отчаянный вой датчиков задымления, крики несчастных в покореженных поездах, в разбитых авто, в зданиях, разрушенных до фундамента мощным взрывным зарядом. И тут же все заглушалось гомоном неисчислимых бирж – торгующих всем и производными всего, и производными производных, и так до бесконечности. За их котировками стояли плотной стеной легионы, армии и когорты. Отовсюду виднелись: сумасшедшие глаза брокеров; хищные взгляды банкиров; лица президентов и директоров – собакоподобные, свиноподобные; их ассистенток и секретарш – кукольные, фальшивые; и еще – длинные ноги секретарш, их короткие юбки, похотливые бедра… Перспектива уводила вдаль, и там было безрадостно, вдали. Там царили серость и скука, унификация, доведенная до абсурда. Офисы, конвейеры, маленькие людишки. Ряды и ряды одинаковых кьюбиклов. Миллионы, миллионы фигур – вообще без лиц. Без признаков отличия, без голоса и без пола.

О, я видел их всех без ретуши, и он, Семмант, видел их как я. Пусть картина не радовала глаз, но никто и не обещал, что глазу будет приятно. Как не обещали и нам, в Пансионе – ни мне, ни Энтони, ни десяткам других.

Ни Ди Вильгельбауму, бросившемуся с моста, когда его музыку никто не пришел слушать. Ни Малышке Соне, сбежавшей из кьюбикла в мир грез, откуда нет возврата – хоть в ее «кьюбикле» было не так уж тесно, он занимал целое здание. Ни мне… – но я, впрочем, жив-здоров. Прошу прощения, неудачный пример. И вообще, речь не обо мне.

Лыжному инструктору Томасу, пожалуй, повезло больше всех – смешно, кстати, что он раньше был финансистом. Но не всем выпадают легкие дороги.