Семмант

Семмант, по крайней мере, не был создан для таковых, я лишь хотел сократить его путь к познанию, к пониманию всего без прикрас. Факты доставались ему во всех видах, во всем многообразии уродства. Конечно, хватало и голой статистики, тоже скрывающей в себе немало. Стоимость жилья, объемы кредитов, уровни инфляции – и долги, долги… Долговые обязательства шли отдельной статьей, их было много и на любой вкус. Их раздавали правительства и банки, корпорации и концерны, штаты и города, добытчики алмазов и сырьевые холдинги.

Все хотели жить в долг – зачастую надеясь, что отдавать никогда не придется. То есть это я так себе представлял, и мне было без разницы, как оно обстояло в действительности. Меня интересовала общая картина, вся конструкция от верха до низа – и, если вникнуть, конструкция эта была страннейшей, подозрительно пирамидальной, но перевернутой наоборот.

Обычный мир в сравнении с ней выглядел простым и скучным. Лубочный макет, не более, мыльная опера, сериал. Пастбище, плешивое или тучное кое-где, по которому бродят бараны и овцы, их пастухи и пастушки.

Бродят, не подозревая, что над ними висит неустойчивая громада – над их судьбами, скромными должностями, закладными на дома, машинами в рассрочку, колледжами для их детей… Было ясно, что конструкция обрушится рано или поздно – вся или заметная ее часть. Так бывало уже не раз – и всякий раз ее выстраивали заново. И потом шаткая пирамида вновь переворачивалась, будто в невесомости. Вся тяжесть основания возносилась вверх – и какая же неразбериха царила там, наверху!

Там был разброд, пустые посулы и подвох на подвохе.

Волчьи ямы, прикрытые хворостом и хвоей. Правда, попадали в них не только волки, но и волкам было не разобраться – куда ступать и чего страшиться. Никто будто и не стремился к точности и порядку, лишь несколько охранников, напоминающих пса Цербера, судили, кто есть кто и в какой степени достоин чужих капиталов. Агентства, расставляющие по чину, создатели рейтингов и большого обмана – я беспристрастно наблюдал за ними, брал их оценки и сопоставлял друг с другом. Я сравнивал и усреднял, дополняя оцифрованными на лету мнениями аналитиков, плетущихся в арьергарде. Взятые вместе, подогнанные с усилием, они обращались картонным фасадом, декорациями замка, полного пустот. Они избавляли публику от того, чтобы видеть за цифрами суету и грязь, обонять неизбежную вонь, зажимать уши, зверея от шума. Суматошные реалии бытия оставались за скобками, за пределами, вне.