Чужие воспоминания

И о том, как собираясь «с кумпанией» в картинную галерею мы неизменно оказывались опять же – пьяными, и ни в какой не галерее, а совсем даже в городской бане. И о том, как возвращаясь из «галереи» в автобусе маршрута № 10, пели хором: «На поле танки грохотали», а едущие куда-то тихие старушки в неизменно- синих драповых пальто с цигейковыми воротниками, подпевали нам. А впереди, на стекле, отделяющем пассажирский салон от кабины, истекал кислотными красками намертво приклеенный постер, с изображенной на нем голой тропической богоматерью, и автобус с его сводчатым потолком, гудящими и вибрирующими терциями, квинтами и редкими унисонами, и с этой кричащей красками и похотью иконой нового времени, изливающей на бледные старушечьи лица ядовитый свет тропического ада, походил на странный передвижной храм.

Не стану я вспоминать и о том, как черной, глухой сентябрьской ночью я писал какой-то рассказ, сам весь обставленный бутылками контрафактного, взятого «под реализацию» «Cherry» И мне все время казалось, что за моей спиной стоит кто-то черный и холодный.

Питие, как и курение гербариев, – это веселые нотки, решетчатые диезы и лживые бекары, в совокупности составляющие одно красивое, мощное, но очень печальное произведение: «Старинный траурный марш» Шопена. Не станем же его слушать.

Софья Андреевна

«Самая громкая нота на кларнете – наподобие гусиного крика».

    М.И. Глинка

Музыкальных дел мастеру Михаилу Рыбину по прозвищу Шалмей приснился черный, просмоленный телеграфный столб, тянущийся в сверкающее, словно густо посыпанное толченым стеклом, небо.

– Столб – он и столб, – привычно отмахнулся от сновидения Шалмей, – да почему бы, собственно, и не столб?! – мало ли какая нелепица кому пригрезится.