Интербригада

– Какой Федя?

Задавая вопросы, Петр Степанович имел столь отрешенный вид, что было ясно: он спрашивает потому, что надо же в такой ситуации что-то спрашивать.

– Федя, – повторила супруга. – Ваш электрик.

Петр Степанович вспомнил Федю, его грубые руки, грязь под ногтями, рыжие усы и полное безразличие к проблеме скрещивания особей разных видов.

«Пусть каждый – с кем хочет. Кому какое дело?» – вспомнились Петру Степановичу Федины слова. Только теперь до него дошел их зловещий смысл. Благородная ярость закипела в его душе.

– Не бывать этому! – воскликнул Петр Степанович и ударил кулачком по столу.

– Давай без истерик, Петр Степанович, – сказала супруга. – Мы же интеллигентные люди.

В ее голосе явственно ощущалось безразличие. Петр Степанович понял, что для супруги уже все решено, что она уже причалила к другому берегу и в последний раз оглядывается на берег оставленный, то есть на него, без жалости и сожаления.

– Федя… Федя… Федя… – бессмысленно твердил Петр Степанович и вдруг закричал.

Первый раз в жизни закричал: – Так не бывает! Этого не может быть!

– Почему не может быть? – спросила супруга. – Очень даже может. Ровным счетом ничему это не противоречит.

Собрала вещи и ушла. Навсегда.

Добрый Петр Степанович сделался упрямым и сварливым научным работником. Грустно видеть, когда юноша теряет лучшие свои надежды и мечты, хотя есть надежда, что он заменит старые заблуждения новыми, не менее сладкими… Но чем их заменить в лета Петра Степановича? Поневоле сердце очерствеет и душа закроется…

А дикобразиха, кстати, бобра бросила.

VIII

Наутро раздался звонок в дверь. Я открыл.

– Не узнаешь, дорогой?

Я не узнал, но догадался.

– Да, дорогой, мы тогда с Ашотиком вместе были. Только я наверх не пошел. Я, дорогой, внизу остался. Ашот – молодой, горячий, а мне такие вещи ни к чему. И где теперь Ашотик и где теперь я?

– Мне насрать, где Ашотик, а ты за каким-то хреном – на пороге моей квартиры.

Гость попытался войти. Я не посторонился. Стоял как вкопанный. Прислонясь, так сказать, к дверному косяку.

– Пусти, дорогой.

– Ни к чему.

– Тогда я пошел.

Он вызвал лифт.

Сука. Сука! Сука!!!

– Ладно, – говорю, – проходи.

Мы сели на кухне. Я налил себе коньяку.

– Налей и мне, дорогой.

Я налил ему в Настину рюмку. Он поднял рюмку, чтобы чокнуться, но я тут же выпил залпом. Закурил. Он тоже.