Камуфлет

А вдобавок наградили часового веским приказом: чтоб узник не убег, бдеть так, как о спасении души.

Августа 6-го дня, года 1905, полдень, до +25 °C.

Приемный кабинет в Зимнем дворце, Дворцовая набережная, 32

В нашей богоспасаемой империи чиновника по двери видно. Чем более печется он о государстве, тем массивней створки. Чтоб проситель, уткнувшись в предел, понял: ты прах и тлен. А может, двери нарочно скрывают радетеля, чтобы не вырвался и не наломал дров.

Мудрые царедворцы блюдут иную моду. К примеру, вот дверь в дворцовом крыле, где канцелярия.

Не вызывает она почтительного испуга. Напротив, бела, чиста да скромна. Но обитает за ней тот, кто мановением пальца может решить судьбу любого.

Посему полковник Ягужинский обязан был испытывать хоть какой-то, но трепет. Все-таки начальник отряда охраны двора Его Императорского Величества собирался преподнести барону Фредериксу известия не самые приятные. Можно сказать, «удручающие известия». Любой офицер на его месте испытал бы страх.

Однако Иван Алексеевич, напротив, пребывал в приподнятом состоянии духа, каковое принужден был скрывать.

Перед белой дверью полковник оглядел коридор и тихонько оттопал пару тактов джиги, что уж было совсем необъяснимо. Затем, напустив на себя строгий вид, офицер с огненно-рыжей шевелюрой, которой позавидовал бы любой ирландец, и мундиром жандарма, которому не завидовал никто, решительно распахнул дверь.

Секретарь буркнул: «Вас ожидают». Ягужинский прошел, не глядя на очередь из томившихся генералов и статских.

Кабинет министра Императорского двора только непосвященного мог поразить роскошью. Челядь Зимнего сочла его бедноватым. Ну, уж кому что нравится, ей-богу!

За массивным столом удобно расположился сам генерал от кавалерии. Владимир Борисович достиг власти, какая ощущалась даже в мельчайшем движении бровей. Роскошный придворный мундир он мог вовсе не надевать.

Ягужинский втянул округлый животик, скроил совсем уж траурное лицо и доложил, что стряслась большая беда.

Владимир Борисович настолько привык к неприятностям разного калибра, что отнесся к сообщению спокойно, если не сказать равнодушно. О большой беде он узнал бы первым.

Полковник вручил лист с видимыми следами почтовых сгибов и вернулся на «докладной пятачок».

Невнимательно барон читал лишь первые две строчки. На третьей надел пенсне, на четвертой невольно поменял позу, а когда дочитал, ему потребовалось все самообладание. И оно не подвело.