Экспресс «Россия»

 – Золотой мой, спит или нет? – И сон, как большая тяжелая птица, нехотя, начал улетать. – Марь Ивановна, явилась. Соскучилась, старая.

Марь Ивановна разменяла седьмой десяток, ветеран войны и труда, но об отдыхе и покое слышать не хотела. – Меня из моей плацкарты только вперед ногами вынесут.

За долгие годы работы ни один пассажир на нее не пожаловался. Случай для проводника редкий. Тем более она вечно «под градусом», в «настроении».

Юрий Антонович, принимая бригаду, заявил. – Еще раз увижу пьяной, уволю.

– Когда ж это я пьяной была? – удивилась Марь Ивановна.

– Да от вас и сейчас пахнет, – не выдержал Генерал.

– Так это я в настроении.

– В настроении? – опешил Антоныч, – как же вы тогда пьяного представляете?

– Ну, это когда ни рукой, ни ногой пошевелить не может и мать родную не узнает. А для настроения даже врач рекомендует. Нам на передовой для куражу по сто граммчиков ежедневно полагалась. Подводникам и космонавтам по сей день наливают, а уж проводникам сам Бог велел.

– Из каких же это соображений? – Язвительно спросил Юрий Антонович.

– Почем я знаю? Ему виднее.

Антоныч оставил ветерана в покое. Работала она хорошо, начальству не перечила, безропотно платила взносы во все общества – от охраны памятников старины до ДОСААФ. Во время компании по борьбе с пьянством первой записалась в добровольное общество трезвости. Бригадир поинтересовался, для чего ей это понадобилось?

– Да, как же, золотой вы наш, уважаемый? Партия сказала надо.

– Так вы беспартийная.

– Я – коммунист в душе, а народ и партия едины. Воля партии – воля народа, – бодро засыпала начальника Марь Ивановна «правильными словами».

Тот поспешно согласился и, если о ней вдруг заходила речь, торопливо говорил. – Работник хороший, а главное политику партии понимает правильно. – И доверительно добавлял, – ее за плевок не возьмешь.

– Васек, спишь? Прозвучал у самого уха ласковый голос.

– Нет, танцую. Чего надо? – Нехотя встал, поднял крышку полки.

– Кислородик ты наш ненаглядный. Дышать тобой не надышаться, бархатный мой, – бормотала она, кряхтя поддерживая тяжелую крышку.

– Сколько?

– Две, золотой мой, атласный. – Полезла в карман кителя за деньгами. – Для пассажиров стараюсь, пристали с ножом к горлу, – белой, мать, достань. Ну, я к тебе, ласковый.

Василий ворчал и злился для вида. Многие на старушку покрикивают, не церемонятся.