Город за рекой

Роберт медленно направился по безлюдному центральному нефу к апсиде и ненароком очутился в том месте, где его пересекал широкий трансепт. Стены цвета слоновой кости поднимались на меньшую высоту, а в густом сумраке по обеим сторонам угадывались приделы часовен. Свернув налево, он почувствовал, что пол, на котором уже не было стеклянного покрытия, все больше понижается. Каменная кладка вырастала из природной скальной породы. В зыбком освещении он разглядел в нишах невысокие постаменты с изваяниями святых. Одни стояли в своих монашеских рясах, словно пророчествуя, другие сидели погруженные в медитацию, были и целые скульптурные группы в натуральную величину, изображавшие сцены из житий святых.

При всей неприступности и холодности, какими неизменно веет от раскрашенных деревянных фигур, их застывшие в движенье тела производили необычайно глубокое впечатление. Выявилось сокровенное. Недвижные лица напоминали маски, но не оттого, что им было что прятать или утаивать, а оттого, что навеки застывшее запечатлевало волнующее мгновение жизни.

Вот здесь, изваянные из дерева и камня, стоят на страже рыцари и князья в роскошном вооружении и богатых одеждах, широко расставив ноги, обхватив ладонью рукоять меча, а вон там, у входа в грот, замерла в патрицианском достоинстве чета основателей. Помимо мирского великолепия и блеска, Роберт, как ему казалось, распознал в иных скульптурах образы французского христианства, а в иных – легендарных личностей буддийской истории. Не Ананда ли вон там, любимый ученик Будды, в отрешенном от мира созерцании, вскинув руку, словно чтобы поддержать воздух над землею, а тут не Иоанн ли, любимый ученик Господа, склонивший голову к плечу, в смирении внемлющий верным голосам? А вот это кто – дервиш или сам Шива, застывший в танце, не йог ли сидит в пещере, не буддийский ли монах подставляет свою чашку?

Если уже на собрание персонажей различных мировых религий в трансепте культового здания Роберт смотрел с растущим удивлением, то, повернувшись в противоположную сторону, изумился до глубины души.

Кроме множества изображений богини Каннон, на низких постаментах выстроились в ряд статуи Марии и Мадонны то в крестьянском, то в каком-то опоэтизированном платье. Лица их нежно розовели, будто еще сохраняли жизнь изначальных моделей. Руки у всех праздно лежали на коленях, ни одна не держала на руках младенца Иисуса. Но по текучим складкам одежды чувствовалось, что каждая еще видела перед собою ангела Благовещения.