Калифорнийский квартет (сборник)

Ну, скажем, я знаю, что один из них пролетит в одиннадцать пятнадцать. В одиннадцать десять я начинаю вслушиваться. Я пытаюсь ухватить самый первый звук. Иногда мне кажется, что я слышу его, иногда я не вполне уверен, но со временем я начинаю отчетливо слышать его еще задолго до назначенного времени. Я слышу, как звук нарастает, и в одиннадцать пятнадцать, когда аэроплан пролетает над самой головой, звук достигает своего пика.

– Ты занимаешься этим каждый день?

– Нет, только когда мне надо идти в больницу.

– Перевернись, – попросила мисс Аккерман.

Я перевернулся. И тут в соседнем кабинете закричал мужчина. Беспокойное соседство. Он орал во всю мощь.

– Что это такое с ним делают? – спросил я.

– Моют.

– И из-за этого он так вопит?

– Да.

– У меня более тяжелый случай, чем у него, – похвастался я.

– Нет, у тебя нет.

Мне нравилась мисс Аккерман. Украдкой я разглядывал ее. Ее круглое лицо нельзя было назвать прекрасным, но зато ее привычка носить сестринскую шапочку немного набекрень и большие карие глаза были восхитительными.

Когда она пошла выбрасывать окровавленные салфетки, я оценил ее походку. Да, конечно, это была не мисс Гредис, и я видел много женщин с фигурой получше, но от нее исходило какое-то тепло. Мисс Аккерман, в отличие от многих представительниц ее пола, заботило не только то, что она женщина.

– Когда закончим с твоим лицом, – сказала мисс Аккерман, – я положу тебя под ультрафиолет. Следующая процедура послезавтра в восемь тридцать утра.

После это мы уже больше не разговаривали.

Когда возня с лицом была закончена, я нацепил защитные очки, и мисс Аккерман включила машину, излучающую ультрафиолет.

Машина издавала умиротворяющее тиканье. Возможно, это был автоматический таймер или потрескивал нагревающийся металлический отражатель на лампе. Было уютно и покойно, но лишь только я подумал об этом, как сразу понял, что все эти процедуры бесполезны. Я представил себе, что в лучшем случае эта игла наделает на мне кучу шрамов, которые не исчезнут до конца жизни.

Конечно, это было плохо, но я беспокоился совсем о другом. Доктора не знали, что со мной делать, – вот что меня действительно тревожило. Я почувствовал это по ходу их обсуждения, по тому, как они это делали. Они колебались, они были встревоженные и, одновременно, какие-то отстраненные и скучающие. Что же, в конце концов, им предпринять – уже не имело никакого значения.