Надежды маленький оркестрик

Иду по улицам его в рассветной тишине,

бегу по улочкам кривым (простите, города)…

Но я – московский муравей, и нет покоя мне —

так было триста лет назад и будет так всегда.

Ах, этот город, он такой, похожий на меня:

то грустен он, то весел он, но он всегда высок…

Что там за девочка в руке несет кусочек дня,

как будто завтрак в узелке мне, муравью, несет?

«Часовые любви на Смоленской стоят…»

Часовые любви на Смоленской стоят.

Часовые любви у Никитских не спят.

Часовые любви по Петровке идут неизменно…

Часовым полагается смена.

О, великая вечная армия,

где не властны слова и рубли,

где все – рядовые: ведь маршалов нет у любви!

Пусть поход никогда ваш не кончится.

Признаю только эти войска!..

Сквозь зимы и вьюги к Москве подступает весна.

Часовые любви на Волхонке стоят.

Часовые любви на Неглинной не спят.

Часовые любви по Арбату идут неизменно…

Часовым полагается смена.

«Мой мальчик, нанося обиды…»

Ст.

Мой мальчик, нанося обиды,

о чем заботятся враги?

Чтоб ты не выполз недобитый,

на их нарвавшись кулаки.

Мой мальчик, но – верны и строги —

о чем заботятся друзья?

Чтоб не нашел ты к ним дороги,

свои тревоги пронося.

И все-таки, людьми ученый,

еще задолго до седин,

рванешь рубаху обреченно,

едва останешься один.

И вот тогда-то, одинокий,

как в зоне вечной мерзлоты,

поймешь, что все, как ты, двуноги,

и все изранены, как ты.

«Дома лучше (что скрывать?)…»

Дома лучше (что скрывать?),

чем на площади холодной:

здесь хоть стулья да кровать,

там – всего лишь флаг бесплодный.

Здесь, хоть беден, хоть богат,

остаюсь самим собою.

Здесь я – барин, там – солдат,

и разлука за спиною.

«Жизнь моя – странствия. Прощай! Пиши!..»

Жизнь моя – странствия. Прощай! Пиши!

Мне нужно выяснить не за рубли:

широки ли пространства твоей души,

велико ль государство моей любви.

«Эта женщина такая…»

Эта женщина такая:

ничего не говорит,

очень трудно привыкает,

очень долго не горит.

Постепенно, постепенно

поднимается, кружа

по ступеням, по ступеням

до чужого этажа.

До далекого, чужого,

до заоблачных высот…

и, прищурясь, смотрят жены,

как любить она идет,

как идет она – не шутит,

хоть моли, хоть не моли…

И уходят в норы судьи

коммунальные мои.