Незримое звено. Избранные стихотворения и поэмы

Через него прощенье,

через него и нелюбовь к мостам.

Не залупайся жизнь. Я не имею вас

не только наяву – в виду.

Мне просто снится поезд на ходу,

который в поезде другом увяз,

безмолвным криком колосится дождь

на еле видных плешах за окном.

Надсмотрщик порицает ночь,

когда вздымает хлеб с вином,

за то, что малая, простоволосая

худыми бедрами трясете вы

на всех углах захватанной Москвы,

а поезд бьется и меня заносит.

Я был рожден в такой понтификат,

мои архонты дали мне такое,

что вынужденный падать и вставать

я не найду ни мира, ни покоя.

Жрец обезумел. Поезд осужден,

а чернота – одно отсутствье цвета.

Наш заговор уныл и беспредметен.

В сорок шестом году я был рожден.

10.

Жизнь! Какою злой забавой

взбудоражила меня?

Как ты поманила славой,

как ты вырастала! – Встала

и стоишь ночной заставой

греешься возле огня,

вертишься как на дозоре,

флюгером в ушах скворчишь.

Жизнь моя пропала в море,

в мусорной ненужной ссоре.

Сердобольные врачи

понимают наше горе.

Понимают, поднимают,

опускают, засыпают,

черной кошкой низко-низко

пробираются к трамваю,

объяснительной запиской,

морщась, на хуй посылают

наших недовольных близких.

Шаг за шагом, день за днем

мы с тобой идем вдвоем.

11.

Повсюду пепельное утро,

на столике багровый чай,

а за стеною златокудрой

моё желанье и печаль.

На время я тебя оставил,

площадка голая светла,

ступенька стертая блистает —

поодаль жизнь моя прошла.

Я целиком, еще не рублен

с того булыжника пошел,

смолой задет, лучом обуглен,

с тавром вколоченным в плечо.

О, если бы заметить сразу,

о, если бы понять, что нет

отмены сделанному, сказанному,

нарвавшемуся на ответ!

Но и клейменый бык бессмыслен.

Булыжник сер. Она туда,

а мне – ради неё – всё кислым

шибает в нос моя езда,

моё разбрызганное лето,

рукопожатья и толчки

и чай до розового света

на пепле утрешней тоски.

12.

Тот, играющий со мной

белый отблеск дней-огней,

этот, черен и проворен,

пучезарен, тучевздорен,

чьей-нибудь хотя б виной

кто-нибудь хоть покрасней!

Но дебело черно-бело

поездное сердце вдовье —

чушкою одервенело,

шавкою осатанело.

Тот ли поезд этот поезд,

на котором еду я,

не по делу канителю,

украшаемый любовью,

тело пестрое крутя.