Танжер

Прошел мимо этой брошенной, заснеженной «Волги», возле нашего подъезда. Начиналась метель. Над фонарями шипел, шуршал и клубился огромный снежный шар. Легковые машины, грузовики, трамваи, освещенные светом своих фар, светом фонарей, под густым снегом казались маленькими, игрушечными. Снег не был виден в темноте, но от снежинок у меня чесалось лицо. Зашел в магазин, вздохнул в свободном от снега пространстве, купил пельмени. Ждал Германа напротив кинотеатра «Байкал», но он появился с другой стороны, из-за угла магазина, шел, как всегда чуть склонившись набок.

Карман старой куртки, в которой он еще в институт ходил, оттягивала большая бутылка «Мартини». Я смотрел, как он идет, как бутылка тянет карман, и мне так стало жалко нас, всех приезжих в Москве.

– А я без машины, мужик. Меня лишили прав. У тебя нет прав?

– Какие права, Герман, смеёшься, что ли?

– А, ну да.

Он сел в кресло, смущенно осматривался. Я поставил пельмени.

– Так, мужик, я должен тебя предупредить, – он приподнялся, и подлокотник кресла остался в его руке.

 – Это клей ПВА нужен. Берешь ПВА и клеишь, – он установил подлокотник на место, и стукнул кулаком. – Значит так, я скоро напьюсь и скажу тебе: давай блядей позовем? А ты мне скажи: так, мужик, успокойся, не надо блядей.

– А как я пойму, что ты напился, Герман?

– На самом деле я и так уже пьян. Значит так, я скажу: давай блядей позовем, и еще начну по поводу и без повода говорить «цимес». Как услышишь «цимес», все, значит, я готов. Соня уже знает и смеется надо мной, особенно когда я хочу скрыть, что бухал.

– Ясно.

– Нет, я не буду, ты ешь сам, я дома поел.

– Ну, смотри, Герман.

– С Соней поругался. Пашку жалко, маленький еще, не понимает.

Было удивительно слышать это от Германа, он всегда скрывал все своё.

– Пашка меня поймет, конечно, но это сколько времени ждать придется?

Потом, как всегда, вспоминали общагу, и он говорил, что всех там имел, кого хотел.

Мне было радостно, что он пришел в такой тяжелый вечер, и я могу быть гостеприимным, приятно, что он смущенно осматривался, и даже приятно было, что он поссорился с Соней, и я от счастья льстил ему.

– Все-таки трудно мне понять женскую психологию, Герман.

– Я даже Корзунскую имел!

– Да ты что?!

– Ей-богу! Она у меня в рот брала.

– Дану?

– Точно тебе говорю, причем сама, точно тебе говорю!

– Корзунская?!

– Вот ей-богу! Я даже жениться на ней хотел.

– Слушай… да-а. Удивительно! Даже представить себе не могу.