Тяжелые сны

Поля затуманивались. Неподвижны и грустны стояли придорожные липы. Зеленоватые цветы бузины пахли странно и резко. Травы дремали, кропя росою босые ноги Анны и Анатолия.

От столбовой дороги, в полуверсте от городской черты, отделялась неширокая, мощенная щебнем дорога. По ней до усадьбы Ермолина было около версты. Саженей за сто до усадьбы дорога обращалась в аллею – старые липы росли по обеим сторонам. За ними по одну сторону были пашни, виднелась деревенька Подберезье. По другую сторону, к городу, ряд лип был границею парка, раскинувшегося широко от дороги.

В парке были пруды в виде озерок и речек, через которые переброшены мостики, были густые рощицы и веселые лужайки. За парком начинался сад. Между парком и садом, за рядом придорожных лип и небольшою площадкою, стоял дом с широкой террасою в сад. Высокий частокол охватывал двор, службы и сад, так что с дороги виден был только фасад дома с двумя балконами на концах второго этажа и с подъездом посредине. Парк огораживали только кусты акаций, – вход в него был свободен, и горожане иногда приходили сюда гулять. Впрочем, очень не часто, – далеко от города.

– Вы бываете у Дубицкого? – спросил Ермолин.

– Редко, да и то с неохотою, – ответил Логин. Ермолин засмеялся. Смех его был всегда заразительно веселый, звонкий. Да и весь он был крепкий. Плотный стан, сильные руки, борода лопатою, – и подвижное лицо, богатое разнообразием выражений, вдумчивые, проницательные глаза и характерные складки хорошо развитого лба – все обличало человека, который одинаково работает и мускулами, и нервами.

Дети оба на него похожи.

– А ведь он вас хвалит! – сказал он Логину.

– Дубицкий? Удивительно!

– Как же! Он говорит, что вы один из всех здесь его понимаете. Ему кто-то передал, – пояснил Ермолин, – будто вы говорили: все здесь слабняки да лицемеры, один только, мол, Дубицкий хорош.

– Вы иногда говорите то, чего не думаете, – сказала Анна с трудно скрываемым волнением, и глаза ее зажглись.

Логин смотрел на ее ярко запылавшие щеки, – и гордая радость шевельнулась в нем, Бог весть о чем.

– Что ж, – сказал он, – Дубицкий все же выделяется.

– Еще бы! – воскликнула Анна. – Да и как выделяется.

– Хоть он и гнетет своих детей, – продолжал Логин, – да и сам железный. А то нынче у всех нервы…

– А раньше их не было?

– Люди, как и прежде, – сожрать друг друга готовы, а сами все гибкие, как вербовые хлыстики. Этот, по крайней мере, смеет быть жестоким откровенно.