Бела + Макс. Новогодний роман

Бела возмутилась:

– Что за блажь? Будет у тебя время в Минске заниматься этой макулатурой?

Я согласился: действительно – когда? Однако, вопреки здравому смыслу, написанное в Прошлом всё-таки оказалось в багажнике: а вдруг?

Вот это «вдруг» и настало. Пока я буду приходить в чувства (в себя), чем не занятие – перебрать старые завалы? Кроме того, может, это будет ещё и лекарством. (Панацеей в моём не имеющем аналогов случае.)

Пару раз, уже находясь в Минске, ночами, когда Бела видела не первый сон, я не преминул-таки покопаться в коробках с «макулатурой».

И каждый раз оттуда словно бы вырывалась энергетика какого-то иного мира. Я листал рукописи и удивлялся: неужели это моих рук дело? Охотнее бы поверилось, если бы всё это написал другой человек.

И ещё одно – из разряда непарадоксальных парадоксов: – я читал это «своё-несвоё», и мiр сегодняшний вдруг переставал восприниматься угрюмо-серым. В нём, насквозь мрачном Настоящем, неожиданно начинали проглядывать живые лица, а не мертвецы, выдававшие себя за людей.

Тогда, в те ночи, разбор рукописей превращался в таинство. И это таинство не имело объяснений. Обыкновенные листочки бумаги, испещрённые вкривь и вкось моими собственными каракулями, начинали подпитывать меня. Я ощущал, как непонятная аура исходит от них, окутывая всё вокруг. И хвори мои вдруг отступали. Я начинал радоваться простым вещам – завыванию ветра за окном, морозному воздуху, врывающемуся в приоткрытую форточку.

Единственное, чего не хватало тогда, – это детей, Мирославы и Миланки, которые могли бы посапывать во сне в соседней комнате в своих постельках.

Есть мiр, и есть мы в этом мiре. И случись нам слечь, занемочь, захворать – тут же мiр в наших глазах становится безнадёжен: мы больны – значит, и мiр[3 - В наборной рукописи для издания в журнале «Руский вестник» Лев Толстой писал заглавие «Война и мiр» (через i десятеричное). «ОПЕЧАТКА!» – утверждают некоторые литературоведы.

] болен.

Мы в ожидании неминуемого и скорого конца – значит, и у мiра нет шансов выжить.

И степень безнадёжности этого мiра в полной (ничем не опровергаемой?) зависимости от степени нашей собственной безнадёжности.

Два месяца назад с арендой жилья в Минске, где у нас не было ни единой знакомой души, нам (в каком-то смысле) повезло.

Жена среди частных объявлений нашла в газете самое неприметное, некрикливое, нерекламное: «сдаём комнаты».