Багровая полночь. Слухач. Начало истории

– Разбирают там детишек наших по винтикам и продают!

– У тебя-то внуки откуда? Сам же говорил, что детей даже нет!

– А я образно, про всех… ик… наших детей вообще. Не наша эта страна стала, не наша!

– Верно говоришь!

– Тебе бы… ик… от всего народа к ним обратиться!

– Да куда уж. Был тут один выскочка. Все правительству прошения строчил, законом прикрывался. Как же, юрист, ученый… И че?

– И че?

– Забрали – якобы где-то вирус этот поганый подхватил. А он сиднем дома сидел и кляузы катал… ты давай лучше наливай…

– Так и что с ним?

– Что, что… да ничего – под нож пошел.

– Под нож?

– Как это?

– Его к этой адской машине подключили…

– ИВА?

– Именно. К ней поганой. Горло ножичком перерезали, трубку в глотку вставили и все. Лежал ни жив ни мертв. И где его вся писанина? В помойке. Не нужны «Системе» те, кто много знает, закону научен и на равных спорить может.

– Да, машины ИВА те еще убийцы. У гестапо газовые камеры были… ик… лей! Так верх гуманностью теперь кажутся.

Это же подумать только – все неугодное население под нож пустить!

– В Красном Бору даже спецценрт построили за месяц чтобы ненужных изничтожать…

– Мою жену туда увезли. Она в депутатах ходила, в думе сидела… да куда же ты льешь, руки твои окаянные? Через край уже все полезло!

– Так ведь заслушался.

– Заслушался ты… Отдай бутылку, а то изведешь все, как поганец какой…

– Ты говори, что с женой-то стало!

– А что говорить? Не стало ее, вот что с ней стало. Против ювеналов она была, против биометрии, против криптокабин и виртуальных денег, чипов-имплантантов и прочей иноземной мерзости.

Прикатил «белый воронок» и отобрал ее у меня. Навешали несуществующих диагнозов и под нож. До сих пор все перед глазами стоит, как позвонили с Красного Бора.

– Пухом ей земелька!

– Да, тихая, райская, за и загробная жизнь!

– Вздрогнули?

– Вздрогнули.

– Не чокаясь.

– Стоя.

Весь синий, шатающийся народ поднялся вместе со мной из-за своих мест, разом махнув в рот содержимое своих емкостей и уселся обратно.

Я только подивился – когда бармен успел наполнить мой стакан.

Кивнув на прощание и кинув на стол полтинник (бедный скудный запас, оставшийся от той, прошлой жизни – благо в тюрьме никто не тронул мои пожитки), я направился к выходу. При любой другой ситуации, я, конечно же понаблюдал бы как выпучились у бармена глаза и отвисла челюсть, когда он вертел в руках мою купюру, но сейчас было не до этого.