Ясные дни в августе. Повести 80-х

– Грибов? Грибов-то наберём! – голос у него был тоже как будто с ржавчиной, может от того, что молчал днями напролёт? – грибов у нас тута! Эк, дела – грибов!.. – и уже сидел с оббитой кружкой за краешком заваленного всяким хламом стола.

Початая бутылка допилась быстро. Рыжий, вопреки моему ожиданию, не притронулся ни к колбасе, ни к рыбе, не из скромности, конечно, а словно и не знал, что это такое. Отломил черного хлеба, нюхал его и понемногу щипал. Но бутылка кончилась.

– Оно, правда, в этом годе гриба считай, что и нет, – он махнул на стол рукой.

Ночевать я приладился на широкой шатающейся лавке и почти уснул, но Рыжий сел на корточки рядом и начал, как бы сам с собой приговаривать:

– Помянуть бы надо, да, помянуть… Грибов-то всё одно нет, а председатель был хороший.

– Давно он умер? – спросил я, когда выпили половину второй бутылки.

Рыжий смотрел мимо меня, и когда я повторил вопрос, с трудом выдавил:

– Х-хто?

– Председатель ваш.

А он, может, и не умер…

– Ты сам сказал – помянуть.

Чего ж поминать, если не умер?

– Умер, не умер… Умер, не умер… – он уже пьяно полубредил, я спрятал остатки водки и снова улёгся на лавку.

Теперь уснуть не мог долго. Стонал и хлюпал упавший на пол около стола хозяин, из-за стен сочились непривычные звуки не городской жизни: кто-то скрёбся, кто-то завывал, кто-то шуршал и повизгивал… Хмельная дрёма уныло таскала меня из яви в небыль, из весьма ясных размышлений о том, кто же это устроил в лесных забубеньях такую жизнь, что от человечества её представляет такой заплесневелый мухомор, – в мутное подозренье, что Рыжий и остальные местные обитатели и не человеки вовсе, а грибной форпост, слуги леса, грибы-оборотни, не поленились за мной аж в самую Москву, чтобы заманить и погубить…

Разбудил меня Рыжий – было семь часов.

Я чуть не заплакал от обиды: ну как можно было проспать? Сколько я ни бывал в деревнях и на дачках, трезвый и усталый, или пьяный и дымный, всегда вставал с рассветом. Это же не в городе, город утра не знает, можно проснуться в обед и спокойно посмотреть в зеркало: ну и что? Но проспать утро в ста шагах от леса или зорьку у воды, сиротеющей без поплавка – вот и чувство утраты, ощущение свалившегося с кормы: пароход дня уходит, и никто не заметил, что тебя нет на палубе. Солнце высоко, хочется попросить прощения за растрату, да только тот весёлый, но именно сейчас чем-то опечаленный гений, который мог бы простить, утратил вдруг свой великий дар – прощать.