Крещатик № 95 (2022)

Никто не хочет знать.

– Расскажи.

– Про что?

– Про эту ночь. Про погром, про себя.

Айна смотрела на него серьезно и ожидающе.

Давид надел плащ, взял сумку.

– Пойдем. Это долго. И… трудно.

– Расскажи. Я хочу… я должна знать.

Они пошли вниз, и Давид молчал, подыскивая слова, и не мог начать.

Было на удивление тепло и сухо. Даже ветра не было.

– Какая погода хорошая, – сказала Айна. – Пошли пешком, и ты расскажешь…

– Тогда пошли здесь, – Давид повел Айну по безлюдной улочке, идущей вперед прямо от школы.

– После аншлюса, ну после того, как Австрия стала частью Германской империи, стали действовать германские антисемитские за коны.

– Какие законы, – переспросила Айна, – антисемитские? Это что?

– Ты совсем ничего не знаешь? – Давид даже остановился и ошарашенно посмотрел на Айну.

– Про это нет, – Айна смотрела внимательно, – я вообще мало чего знаю, но я люблю учиться и хочу знать больше.

– Антисемитизм – это ненависть к евреям. Нацисты приняли антисемитские законы, потому что хотели уничтожить еврейский народ.

– Это я знаю, они сгоняли евреев в лагеря, убивали и сжигали в печах, – ее передернуло, но Давид не заметил.

– Да. Но антисемитизм появился задолго до Гитлера. Наверное, он существовал всегда. А после аншлюса… нас лишили всех прав, еще весной меня и несколько других мальчиков выгнали из нашей школы, сказали, что мы не можем учиться вместе с арийцами. Меня перевели в специальную школу, далеко от дома, там и ученики, и учителя были евреями.

Ходить туда одному было опасно, мы собирались группами по несколько человек.

Давид замолчал и какое-то время шел молча, смотря под ноги. Наконец, он поднял голову, посмотрел на Айну и продолжил:

– Однажды, когда мы шли из школы, нас остановил патруль: четыре здоровых парня в коричневой форме, перетянутой ремнями. Они схватили Пауля, он был самый высокий и выглядел старше, заставили его встать на колени и писать краской на стене у кондитерской Цукермана: «Евреи – свиньи». Все вокруг смеялись, а мы должны были на это смотреть, и любой из нас мог оказаться на его месте… Когда я пошел в парк, где всегда играл, меня избили так, что я три дня не мог выйти на улицу.

Жить стало страшно и… унизительно. Знаешь, это чувство унижения до сих пор живо, когда явспоминаю тот год.

Папу уволили из оркестра, где он играл. Мама не могла покупать продукты в тех магазинах, где всегда, туда не пускали евреев. Повсюду появились таблички «евреям вход воспрещен».