Рад Разум

Рассказывает похмельно-запальчиво: и тёща, и жена – пьют. И только. Он, дескать, им: не буду вас хоронить!.. Так, мол, вскоре и вышло: тёщу – в чёрном полиэтиленовом мешке где-то зарыли, потом в полиэтиленовом чёрном – жену…

Спустя немного – слышу от дворника от незнакомого: прежний, дескать, туда же и точно так же…

С ним неинтересно – он живёт в первый раз.

Приятель стал ко мне заходить.

(О сонных – как-то даже странно… так запросто говорить!..)

Мир журналистский, как и всякий мир профессиональный, такой же коммуникативный, внутри самого себя, как, например, уголовный (кого «взяли») или чиновничий (кого «повысили»).

Н-да. Вениамин.

Он придёт…

Я не спеша делаю уборку.

Постоит, покурит у окна…

Я не спеша листаю книгу.

Посидит, поострит…

И уйдёт.

Я-то «сокращён» и недавно.

А он – сам ото всюду увольнялся и постоянно.

Веня да Веня – так его всегда и всюду все.

Подойдёт ещё к моим книгам: этого он давно не читал… этого недавно перечитать собирался… но он, автор, ведь – вот такой… а этот – вот такой…

И сам всё ждёт – как я с грустью чувствую – от меня какой-то критики: в адрес ли редакции, в адрес ли политики, в адрес ли хотя бы времени.

Я не спеша – и оправданно: вместо ответа – предлагаю ему чаю.

И он… не знает, хочет ли чаю…

И крутит чашку в блюдце.

А я – уже с возмущением чувствую, что он знает, что я о нём это всё знаю… что он и молчит, чтобы сделать именно моё молчание нетактичным…

В одно мгновение – словно тяжёлая цепь – перебегает от него ко мне гремящий каскад его, всем известных, обстоятельств.

Живёт с матерью… То есть – с одинокой матерью он, одинокий… Вроде бы был женат, воде бы развёлся… Мать уж на пенсии. Где теперь работает?.. И работает ли?.. Во всех-то местных газетах его знают… Пишет, конечно, мало, ленится… Чаще фотографирует… И всё винит свою устаревшую аппаратуру…Недавно приобрёл «супер»… На какие «шиши»?..

Но я – всегда перемолчу.

Иногда он срывается и начинает сплетничать.

В первый раз, как меня сократили…

(Ну, надоело об этом!..)

В первый раз он было прямо вбежал ко мне – полный смеха, полный иронии, полный дружества!..

Но мне тогда – внутренне-то, главное, освобождённому – его визит был как раз не кстати.

А он, видно, решил, что я расстроен.

Он – тактичный.

В следующий раз он пришёл уже серьёзный.

Посетовал на несправедливость на систему этих «сокращений».