Последний молот

Всаживая на исходе оборота тот гардой на манер чекана в мерзкую паукообразную тварь восьми лап, сросшуюся спинами из двух тел.

Пустота, безымянный не иначе из далека чувствует, как его словно мешок лука взваливают на плечи и куда-то волочат, закидываю на круп коня судя по запаху давно нечищеного, и бешенная скачка пред спасительным забытьем.

– Выживет Исаак? – опять этот грубый голос прорвал блаженство беспамятства.

– Должен, силён он! Ой как силён, некоторые и после одного укуса ноги протягивают, а этот чуть не в лоскуты погрызенный дышит на зависть горну кузнечному.

 – отвечает ей глухой почти шёпот, явно принадлежащий какому-то старцу.

– Кто он? Ради кого я четверых в Эльбурге оставила? – женщину переполняет горечь и судя по скрипу зубов ярость.

– А ты сама посмотри! – безымянный чувствует, как кто-то аккуратно берёт его за ладонь и поворачивает её тыльной стороной к верху. – Теперь поняла командор?

Ответом старцу сослужил лютый поток непристойных ругательств, ставших последним, что ещё донеслось до потухающего сознания.

Вокруг повозки алхимика собрались почитай все «скарабеи» гуляй города. Что встал кругом внутри местами уцелевшего частокола в нескольких лигах от проклятого города у добротных развалин трактира. Чья вывеска в виде гнола с кружкой сиротливо болталась на уцелевшей цепи у ещё держащихся на кованых петлях дубовых дверей.

Не смотря, на позднюю пору, погрузившую и без того лишенные солнечного тепла снедаемые земли в кромешную тьму, едва разгоняемую масляными светильниками и двумя кострами под уцелевшей кровлей самого постоялого двора каменных стен, до кучи пронизанную нарождающейся вязкой туманной хмарью.

Едва ощутимой пеленой, что к середине ночи грозила окрепнуть настоящим сырым саваном. Не слышалось привычных перекрикиваний дозоров и сладкого запаха готовящейся еды.

Весь люд, все скарабеи, единой толчеей объяли экипаж, не пыхтящий привычно тремя трубами. Толпа шла тихими шопотами и пересудами, рьяно обсуждая сегодняшнюю вылазку в Эльбург, стоившую им четверых сподвижников и с каждым мигом разговоры приобретали повышенные тона, грозя перерасти в свару.

– Вот на кой полезла она туды? – пыхтел сварливо трубкой Альберт. – Ради какого-то доходяги, что и до утра то не доживёт?

– Еле ноги унесли! – кивал ему Раль, лет тридцати одноглазый воин в тяжёлой кольчуге под чёрным сюрко и плащом, заросший двухнедельной щетиной и длинными серыми волосами.