Когда тебя любят

Ветеринар сказал, надо усыплять! А я не могу решиться на это! Телефон дал палача, а я его смяла да вглубь сумки запрятала, выкинуть тоже боюсь: мучается Симка моя! Ох, как мучается! И я вместе с ними! С отцом твоим да кошкой моей! Врач-то как давеча сказал про отца, аж звонить тебе надумала срочно от его имени! А? Мало, грить, жизни осталося! Как и Симоньке моей ветеринар накликал! Только ей убивца нашли, чтоб не мучилась, значит, а отцу твоему даже священника не предложили, антихристы!

Я был поражён не только видом и говором тёти Таи.

Переплетениями новостей она меня завораживала так, что я боялся чего-то не разобрать сквозь всхлипы и не знал, что посоветовать, когда слово вставить. Да и надо ли? Она и без моих расспросов выдавала интересующую меня информацию, и я придвигался к ней всё ближе.

– Я-то сваво мужа – ох, суров был! И деспот прямо, когда не играет… А, как Господь призвал, так попа умолила почитать-то над ним Писание. Чтобы грехи его поубавить на Судилище небесном! Благо знала, что крещён.

От свекровки ещё наслышана была. А так-то в аду ему гореть да пересыхать на пламени грешников. Я было настаивала и твому отцу-то исповедаться батюшке, да артачится, нехристь, а надо бы. Ты бы, Витя, пособил бы мне уговорами Павлика причастить…

Не первый раз я слышал, что именно уменьшительно-ласкательно тётя Тая нарекала моего Павла Карловича. По-матерински. Тётя Тая была старше моего отца, но, знаю, в матери по годам ему не подходила.

После историй об умирающей кошке Симе, об отпевании «сурового» мужа и увещеваний о необходимости причастить «Павлика» мне стало дурно.

Только я настроился на борьбу с болезнью отца, только я стал осваиваться у него в квартире, как приходит чужая старуха и, как обухом по голове, повествует о вечном.

Я не стал спорить, углубляться в дебри непрерываемого мыслительного процесса тёти Таи, уловив, как мне показалось, главную причину её мрачного настроения. И спросил: «Что у Вас с Симой?».

– Помирает.

Неделю уж с пипетки кормлю. Ветеринар сказал: рак. Не лучше, чем у отца твоего…

Меня передёрнуло, и я еле сдержался, чтобы не вскрикнуть в знак протеста против этого настроения безысходности. Но тётя Тая, утирая изуродованными артрозом пальцами слезы, бежавшие по ложбинкам вертикальных складок на её лице, смягчила мой порыв своей непосредственностью.

– Думаю, если сегодня не издохнет, завтра точно усыплю… – и снова, закрыв лицо руками, зарыдала.