Господа Офицеры

Корнет упёрся мутным, пьяным взглядом

В бутыль хмельного, крепкого вина,

А есаул запел красивым басом

Про тихий Дон и своего коня.

И среди дыма сладкого кальяна,

Среди турецких красочных ковров

Пронёсся эскадрон, подковой лязгнув,

И запах пота русских казачков,

И блеск холодных и усталых сабель,

И отраженье пьяных с горя глаз.

Красивый бас летел, как свежий ветер,

Среди турецких, непонятных фраз.

Корнету снились милое именье,

Где он мальчишкой бегал босиком,

И каша с молоком из первого помола,

И старый мельник манит калачом,

И руки ласковые мамы, и няньки милой сладостная грудь.

А мысли, как листок, по осени летают,

И хочется немного отдохнуть.

Корнет смотрел, упёршись мутным взглядом

В бутыль хмельного, крепкого вина,

А есаул всё пел красивым басом

Про тихий Дон и своего коня.

БРУСИЛОВСКИЙ ПРОРЫВ

Есаул смотрит в небо с прищуром и харкнул перегарный плевок:

«Если сейчас немчура захлебнётся – выводи эскадрон

на бросок».

Сотник резво отдал приказанье. Казаки грозной цепью стоят.

«В плен не брать! Выполнять приказанье!

Да какой ты мне на хрен

камрад».

А на тихом Дону сенокос, и над степью летит запах мяты,

И трава вперемешку стоит. Изумруд и рубины измяты.

«Это что там? Румынские шпили? А левее – готический храм?

А не там ли Иисуса крестили?» – «Нет, хорунжий,

в реке Иордан».

Есаул не спеша помолился у распятья горящей свечи,

Как паломник, ретиво крестился, и взлетела команда:

«В штыки!»

А на тихом Дону сенокос, девки сочные моются в бане,

И Казак накрывает на стол для сватов дорогих из Кубани.

Эскадрон, как бурлящая лава, в блеске сабель, начищенных пик

На плечах убегающих немцев поднимает Спасителя лик.

А Брусилов смотрел всё на карту, представляя, какой же урон

Казаки нанесли, наступая, прорывая румынский заслон.

А на тихом Дону сенокос, дождик плачет, и с ним парижанки,

И лежат кавалеров кресты. Молят Бога за них россиянки.

А на тихом Дону сенокос, и над степью сверкают зарницы.

И кровавый пятнадцатый год землю топчет шальной кобылицей.

ГОСПОДА

Косят степь дожди косые,

Клонит голову ковыль,

Белоснежные берёзы смыли с тела

Грязь и пыль,

И стоят в одних рубашках,

Спрятав от стыда глаза,

И дрожит на белой коже

Небом послана слеза.

Эскадрон застыл, как лава,

Кони загнанно хрипят.

Ощетинившись, тачанки

В спину господам глядят.