До и после военные годы

Это делать разрешалось всем от моториста и механика до техника звена и инженера эскадрильи. Так вот. Классический интерьер каптёрки, если собрать всё в кучу, состоял:

Одна печь из бочки из-под керосина.

Четыре стола со скамьями.

Одна классная доска.

Один сейф для формуляров.

Это у всех инженеров полка, но не у Шарапова. У него был ещё тайничок, в который вход был запрещён всем, кроме инженера полка. В этом тайничке хранилась всякая всячина от простого шплинта, до контровочной проволоки. Всё это накапливалось Рашпилем исподволь.

Идёт, бывало, он по стоянке самолётов (а походка у него была косолапой носками во внутрь) и смотрит в землю. Увидит, к примеру, гайку, подденет её носком до блеска начищенного сапога, проследит, куда она укатится, шагнёт к ней, подымет её и разглядит. Если гайка без дефекта, положит в карман. Нет, то не Плюшкин, это Рашпиль, в тайнике которого в любую минуту можно найти нужную в работе механика мелочь.

С этим удивительным и мудрым человеком меня столкнули необычайные обстоятельства.

Случилось так, что вскоре после моего назначения в 1-ю эскадрилью, инженером которой был Рашпиль, всему её составу был предоставлен отпуск на 32-е суток без учёта дороги. В целом же этот отпуск продолжался более полутора месяцев. Естественно, что материальную часть самолётов и их оборудование нельзя оставлять без технического присмотра на такой большой срок. Поэтому в части оставляли одного механика самолёта, механика по вооружению, механика по электрооборудованию, механика по кислородному оборудованию и моториста для выполнения вспомогательных работ. Эта пятёрка специалистов должна была проводить элементарные работы на всех самолётах эскадрильи: один раз в 3 дня следовало провернуть винты (пропеллеры) для смазки верхней части цилиндров двигателя, прочистить пушки и пулемёты, заменить их смазку, проверить всё оборудование самолётов, проверить чехлы и обновить пломбы. Самолёты пломбировались. В конце каждого 3-го дня я должен был докладывать инженеру полка о проделанной работе. После доклада инженер полка коротко говорил: «Добро! Свободен!». Я и все специалисты были свободны. Ни тебе подъёма, ни тебе физзарядки, ни построений… Свобода! На 4 день этой свободы я решил навестить своего друга, трубача оркестрового взвода танковой дивизии, дислоцирующейся в Хады-Булаке. Утром, сразу после завтрака я отправился в Хады-Булак, благо, что он находился в 12 километрах от 77 разъезда.