Музыка в темноте

Филу это не нравилось, он чувствовал себя ущемленным. Питеру льстило внимание женщин, но сегодня он был захвачен новой целью: неприступная Эбигейл, напустившая серьезности на свое открытое, светлое лицо. Она вертела в рука картонную подставку под бокал, явно нервничая, и когда она перебирала пальцами, ее тонкие косточки двигались под прозрачной кожей. Кажется, направь на нее луч света – и увидишь ее насквозь: маленькое сердце, узкие ребра, беспокойные легкие. Она старалась дышать глубоко, будто успокаивала себя. Эбигейл молча слушала разговоры за столиком, изредка кивая головой.

«Крепость, которую нелегко захватить. Ров, высокие стены и лучники по всему периметру. Это будет забавно», размышлял про себя Питер, наконец полностью забыв про работу и гору тестов, которые надо проверить за выходные.

– Что же ты молчишь, Эбби? Могу я так тебя называть? – спросил Пит, слегка наклонившись к ней и заглядывая в опущенное вниз лицо. – Знаешь, что напоминают мне твои глаза? Два болота. Они оттого, наверное, такие затягивающие, как трясина.

Впервые встречаю такой необычный темно-зеленый цвет. Как вода, поросшая ряской. У меня ощущение, будто ты русалка.

– Хм, такого странного комплимента я еще не получала, – сказала Эбигейл, покрывшись пунцовым румянцем, как будто ее ударили по щекам.

– Чем ты занимаешься? Нет, дай я угадаю. Ты художница? Может быть, актриса? Или пианистка? У тебя очень красивые длинные пальцы.

– Почти угадал. На пианино играть я умею, но вообще я арфистка.

– Ух ты! Любопытно! – Питер присвистнул.

«Арфа, конечно, не орган, который я так люблю, не скрипка, которая может довести до слез, но это как минимум занятно». – А где играешь?

– Я нигде я не играю, если честно. Моя учеба в консерватории приостановилась несколько лет назад в связи с семейными обстоятельствами, поэтому нечем было платить за обучение. Сейчас подрабатываю в цветочном магазине в Бромли, чтобы скопить денег и продолжить учиться, – она замолчала и сжала губы в виноватой улыбке. – За это время я немного пела в церковном хоре, играла на пианино в кабаках – о, как это было ужасно, и еще, о Боже, подрабатывала в караоке-клубе.

Это была та глубина, ниже которой мне уже не опуститься. Пьяные, потерявшие всякий стыд мужчины и идиотские песни, которые заказывали… Меня хватило ровно на два месяца. Цветы не поют о тачках, пенисах и брошенных девицах, так что мне спокойно и… – она внезапно прервала речь и снова устремила глаза вниз, будто сболтнула лишнее.