8 лет до завтра

Мне казалось, что портрет уже входит в стадию завершения – вернее, если бы его писала я, он был бы уже давно закончен, – но Ия все не успокаивалась. Каждое утро, когда она придирчиво рассматривала вчерашнюю работу, я тихо надеялась, что вот сейчас она объявит ее законченной; но она с прищуром поворачивала голову вправо-влево, как курица, рассматривающая зерно то одним глазом, то другим, делала тот самый куриный клевок-кивок и завершала инспекцию широким жестом ко мне – мол, прошу. Я вздыхала и привычно устраивалась в кресле на следующие два часа.

Правду говорят в народе: «слово – серебро, а молчание – золото». Удивительно, как молчание сближает. Наши утренние сессии – покой ноябрьской природы за окном, переливы фортепьянной музыки, мое неподвижное сидение и, наоборот, энергия ее творчества, запах красок и кофе – все вместе… я пыталась найти аналогию этому состоянию души и не могла. Больше всего оно походило на то чувство, которое наступает после тихого (без страсти и без спорта), но глубоко прочувствованного секса.

– Маш, я хочу с тебя обнажённую написать.

– Нет, нет и нет, – я категорически машу руками, складывая их в воздухе крестом и прячась за ним. Чур меня, чур!

– Опять ханжишь? Боишься, что выставлю и знакомые увидят? Так я могу лицо и не прописывать, так, намеком обозначу?

– Нет же, Ия, понимаешь, – мы как-то незаметно перешли на «ты», – знакомых у меня здесь раз-два и обчелся, и мне наплевать, что там люди скажут. Не в этом дело. Я… как бы это сказать, я… ну, в общем, после операции… я… стесняюсь своего тела.

Когда мне левую грудь оттяпали, я еще замужем была, и даже с ним… в его присутствии не могла раздеться.

– А тебе ее что, совсем под корень убрали? – Она пристально смотрит туда, где из-под индиго свитера выпирают два бугра.

– Нет, правая – моя, а левую врач оставил мешком, и в него вложили силикон, но силикон не прижился – все болело, нарывало, и меня опять «вскрыли», вытащили всю эту гадость, и теперь я ношу специальный лифчик с карманом, и в нем протез.

Я никому об этом не рассказывала. Даже подругам в круизе. Мы с Динкой неделю в одной каюте жили, и я всегда изворачивалась с одеванием-раздеванием так, чтобы она меня не увидела.

– Бедная ты моя, – она опять этим материнским движением гладит меня по голове, – какая же ты дурочка. Что ж тут позорного? Покажи, а? И она, как с ребенка, тянет с меня свитер вверх, а я послушно поднимаю руки и даю ей меня раздеть. Она расстегивает мой бюстгальтер, снимает его.