Желтеющая книга

***

Стихи, отнимавшие сны или время

на акт написанья, влеча за собой,

мешая интиму и пиру, под шлемом,

всевечными станут огромной гурьбой!

***

Покровов броню, баррикады грудины

минуя, мясные заслоны и кровь,

венозные сети, тромбозные мины,

и бункер сердечный пробьёт лишь любовь.

***

Одни, как песчинки, носимые ветром,

немного с тобою побыв, улетят.

Другие же – камни, – не двинутся метра.

Лишь мелких отпнут.

Остальные – лежат.

***

Вся жизнь – всего разного стройка.

Все люди – алмаз, уголь, шлак.

Весь мир, как большая помойка,

а каждый, как мусорный бак.

***

Была большой и потной глыбой

среди слюнявых, жрущих дур,

с одышкой, жиром, вонью, хрипом.

Теперь точёный вид скульптур.

***

Завязь совсем небольшого бутона

карий и плотный имеет расклад.

Ныне с любовью, пикантностью, стоном

и с изверженьем хочу опылять.

***

Бумага и ящик на стареньком пне -

три гибели в дикой земной круговерти,

лежат природнённо в сгнивающем сне

под кроной стоящей, но будущей смерти.

Алые угли

Скульптура под карею кроной,

под чёрною кожей от плеч!

От этой красотки чуть сонной

никто не сумеет отвлечь!

Кофейные, стройные брови,

конфетные очи в делах

увидел в воронежской нови

рассветного утра, тепла.

Часть лика в белёсой вуали,

изгибы восточных ресниц

таинственность быстро придали

средь оных, обыденных лиц.

А сизое платье, как камень,

что редкий умелец соткал,

одел на волшебный пергамент,

узорный загар её скал.

Таинственна, стан неподвижен,

лишь руки живые чуть-чуть.

Я взором был кротким пристыжен,

взиравшим на девичью суть…

На пальцах пылают все десять

чуть острых рубинов-углей.

А мысли мои уже месят

все страсти, желания к ней…

Явленье подобное чуду!

Откуда? Зачем же пришло?

Иль чтоб в стихотворную груду

навечно словами вошло?

Краевед

Округа – подельница шл*х и бандитов.

Тут влагу воруют ветра из белья.

Дома, будто кучи кривых сталактитов.

Весь город, как сборище лжи и гнилья.

Тут скользкие туши, молчание рыбье.