Желтеющая книга

Ах, музыка листьев осенне-опавших,

как райские звуки кусочков фольги!

Я слышу шуршанье пылинок о камни,

потрески валежника, стайки собак,

протяжный минор в головах моногамных.

Навис надо мною свинца полумрак.

Различные всхлипы, касанья объятий

даруются слуху, входя в этот слух.

Заметен мне ропот чужих неприятий

на мой оживающий с воздухом дух.

Взираю на зависть соседей по миру

к той радости, что я обрёл у лица.

Я чую их дурь, перекаты их жира,

все вони духов на живых образцах.

От них закрываюсь щиточком блокнота,

и строчками к высям планет возношусь,

кружусь, салютую телесные соты,

и к Богу отсюда я в гости прошусь.

Парю и душою я делаю сальто,

ступая по пене и жёлтым коврам,

обочинам твёрдым, шершавым асфальтам,

забыв про разброды и шрамы от ран.

Слегка веселею от золота, солнца,

а мысли, дела переходят в мажор,

и в такт окрыляет свобода, как горца.

Ах, осень – желтящей поры дирижёр!

Пасмурь 17-го октября

Сырая, пустынная пасмурь,

земли одождённая мазь.

Томлюсь, безобразнейше гасну,

в железной карете трясясь.

В пыли и обносках безумцы,

познавшие старость – сопят,

старухи всё крошат на блюдце

последнюю мелочь, как град.

Зря липнет осенняя влага

на окна и купола плешь.

Пеньки – позабытые плахи.

Тут в каждом какая-то брешь.

Недавно свиданье покинув,

несусь средь знакомых рутин,

глазами плебеев окинув,

я делаю вывод один,

что все они скопом широким

не стоят тебя лишь одной,

и что я живу одиноко,

и жизнью пустой, проходной;

что каждый портрет удручающ,

в любом утомленье и лень;

что только лишь ты освещаешь

накормленный тучами день!

Просвириной Маше

Пойманный морозом

Кусает мороз за ладони и щёки

стальными клыками, сырым хрусталём

и пьёт тишину, и сжимает все соки,

и носится призраком ночью и днём;

как зверь многомордый, кривится оскалом,

который лишь пойманным виден в борьбе

(тишайшей, смиренной, бескровной, безалой)

средь поля, в лесной иль кирпичной толпе.