Берег Алисы Скеди

Стягивает колготки вместе с трусами почти до колен, упирается твёрдым, но поза неудобная, её ноги крепко сжаты плотными колготками. Аля чувствует, как внутри нарастает волна какой-то вселенской тоски: «Мне не нравится, пусти!» Брат спрашивает: «Не больно?»

Тут же включается мозг, она начинает думать самостоятельно, и, внезапно ощутив злость и силу, вырывается. Бежит на кухню, где мать готовит, и объявляет, что брат «приставал».

И мама в ответ молчит.

Это молчание, как каменная надгробная плита, накрыла их отношения вплоть до момента, когда дочь, стоя на коленях у постели умирающей, не начала читать вслух «Отче наш».

В тот божественный миг мать с обширным кровоизлиянием и необратимым психическим расстройством и дочь с опустошённой душой, держась за руки, заплакали вдруг вместе в едином ясном сознании.

Но в прежние времена у юной девочки не было ни генетической связи с родом, ни пуповины, соединяющей с семьёй, ни возможности быть собой.

Она жила в стране, где не было порока.

В ячейке общества, где все были словно перекрученные изоляционной лентой проводки.

Когда лента теряла липкость, проводки оголялись, искрили друг от друга, заходились истеричными вопросами «кто виноват?» и «что делать?». И поскольку ответы на эти вопросы вселенной не предусмотрены, всё накопленное недоразумение выливалось в дикие пьяные сцены с матерной руганью, разбитыми стёклами, сломанными табуретками, разбежавшейся по огороду живностью, взаимными обвинениями во всех грехах и молча наблюдалось теми из соседей, кто пока находился в периоде анабиоза между своими вспышками неконтролируемого гнева.

Так выпускали пар советские рабочие семьи.

То, что произошло с Алисой, не могло случиться, не могло быть сформулировано, подшито к делу и, следовательно, не могло быть исправлено. Она осталась наедине с чувством вины, страхом и бесчестьем на долгие годы. Потому хотела только одного – исчезнуть, вычеркнуть из памяти всё и всех.

Но не было для неё ковров-самолётов, а тот, кого она выбрала помочь, вырос в ещё более страшных условиях.

Ему не повезло больше. Потому по его психике проходила тонкая, с волосок, незаметная невооружённому глазу трещина. Раскалывающая личность надвое.

И ей пришлось ступить на тропу выживания, где радость – редкая и дорогая гостья, где нужен адреналин, чтобы чувствовать и быть готовой бежать.

Теперь по собственной воле она вырезала из памяти большие куски жизни, как ампутировала, теряя, вместе с непереносимым и хорошее.