Против стрелки

Жизнь забывается во сне,

крылом от света прикрываясь.

Леониду Латынину

…в ту ночь, когда слетел последний лист…

О. Генри

Под ногами докошенной жизни стерня.

Дозовёшься едва ли, зови, не зови.

Только ангелы плачут в аду без меня.

Только боги смеются по локоть в крови.

И ещё не сорвавшийся с кромки земной,

но уже заглянувший за дымчатый край,

согреваюсь нетленной любви купиной

и держусь за свой маленький aд или рай

этой жизни шалавой, шальной, шебутной,

бесконечно короткой, святой и грешной,

несказанной, безумной, упрямой, чумной,

безутешной, потешной, всего лишь одной.

Ей в ответ, откликаясь на выдох и вдох,

смерть играет на дудке за левым плечом,

из подземного царства взмывает Молох,

сныч скрипит под заржавым старинным ключом.

Но не молкнет озябших пичуг пересвист

сквозь заката кровавый подбой

и дрожит на стене нарисованный лист,

и любовь говорит: «Ты живой!»

«Чёрное, белое, зло ли, добро ли…»

Чёрное, белое, зло ли, добро ли,

бред, откровение, блажь дурака,

ангелы, черти, пифии, тролли,

выбиты в камне быть на века?

Богово – Богу.

Братьям по финке. Сестрам по серьгам.

Зёрнами бьёмся в свою кофемолку.

Дождичку молимся по четвергам.

Рак на горе заливается свистом.

Немы кукушки. Молчат соловьи.

Виснет луна пятаком серебристым.

Господи-боже, твои мы, ничьи?

С грохотом крыша сползает у мира

и ни житья уже, и ни бытья.

Но за стихи?рой вступает стихи?ра

и не стихает любви лития.

«От снега первого до почек…»

От снега первого до почек.

От почек и до листопада.

И неразборчив жизни почерк,

как шорох замершего сада.

День спотыкается о вечер

и падает в объятья ночи.

Язык прозреньями увеча,

Кассандра пьяная пророчит.

А до утра ещё полвека,

а, может, век, а, может, вечность.

И медленно сползает с века

слезой нечаянной сердечность.

Гуляют желваки по скулам,

улыбка дыбится оскалом.

Бессильным стариком сутулым

бог робко жмётся по вокзалам,

тревожно вглядываясь в лица,

надеется увидеть сына.

А дух, как бабочка-ночница

в руке слюнявого кретина.

Под хрусткой белизной рубахи

душа ещё чего-то чает.

И три слона на черепахе

в раздумьи хоботом качают.