Мойры

Другой… да пусть себе стоит. Он только так стоит и не мешает.

Владычество гордыни в первом, другой мысль светлую творит.

И всё же половица, скрип ступеней.

Вверх, вниз, кто, право, разберёт.

Шарахаются тени, и занавес во времени живёт.

Опять ступени. Звуком лечат раны.

Звук ведает, что он любовь творит.

А я по тонкой половице, и каждый мой шажок

в многоголосии любви сокрыт.

Деревья умирают стоя

Вошёл я в лес, сухих стволов там вереница.

Подумалось: ан жизнь во мне теплится, как огонёк святого Бытия.

Я углублялся, кроны создавали над головой узор любви.

Припомнился плафон в Миланском зале, свет Леонардо в лиственной тиши.

Он чудо сотворил, в котором каждый листик росой неведомой горит,

А здесь вершины – кроны каскад Вселенной, миг.

Но что ж тогда, когда сухое? Остался ствол. А жизнь совсем ушла?

Но нет, тут мыслится другое. А что? Откроет ли судьба?

Моя иль грозных великанов, которые, как будто не живут.

Но это я к ним прилепился, они ж в свет вечности идут.

Я думал, вместе, может быть, прорваться, наивный человек Земли.

Вначале надо постараться, со шкурой благостно расстаться.

Стать деревом сухим, остаться, и лишь тогда

позволено мне будет в обитель светлую войти.

Деревья умирают стоя; чем хуже я?

Истина в вине

Ни с кем не связан Истиной и Славой,

поскольку истина в вине.

Мольберт в углу, а кисть художества забава.

Узоры пишет на стекле.

Узоры: как ваш мир прекрасен, одних снежинок хоровод.

И звон бокалов не напрасен.

Он в дальний путь нас всех зовёт.

На том пути возможно поделиться и славой, и узором на стекле.

Но только ведь мольберт уж не синица.

Журавль в светлой вышине.

Не знамо, сказка иль не сказка, а может, присказка грядёт.

А уж тогда как мальчик-с-пальчик,

Все камушки наперечёт.

По ним войду в Храм помолиться,

Узор свечою освятить

И вот тогда в том убедиться,

Что Истине и Славе вечно быть

Лишь в Господе!

Другие

Восход там и закат другой.

Нет поцелуев там и удивленья.

Не связаны они ни с чем.

Но и они святого Божества творенья.

Константы там другие, чтут они другой любви мгновенья.

Другой там Храм, другой язык, иные мысли, сказки, бденья.

Купалы ночь там не живёт, трава в венках не увядает.

Лишь потому что нет её, она там никогда не прорастает.

Но при Луне там таинством своим

Возлюбленные болью, как у нас, клянутся.