Ненаглядные пособия (сборник)

И лето,

загар, одежды опрощенье,

ночной заплыв, как будто в Лету.

Памяти Олега Вулфа: 19 ноября, 2011

Сад вздыхал глубоко,

я дышала рядом влажной землёй,

шуршали перешептываясь листья.

Иду со службы, кончился день.

Двигаюсь не спеша на вечер памяти

человека, покончившего с собой,

проглотив большое количество таблеток.

Вспоминают, как был хорош собой

и талантлив, молчат о том, как страдал.

Как и при жизни, отказывают ему в том,

что был болен и от боли

много раз пытался уйти и ушёл.

Я постою с садом,

сад постоит со мной.

«В поезде напротив меня…»

В поезде напротив меня

довольно потрёпанная молодая дама

с гривой, крашеной хной,

забранной в балетную кичку,

возможно, в прошлом балерина.

Раскрывает большую сумку,

вынимает косметичку, поднимает бровь

и очень медленно подбеливает веко.

Задумываюсь про «веко». Век.

Неловко смотреть на неё и неудобно пересесть.

Красит губы морковно-кирпичным матовым гримом.

Белая комнатная кожа, не бывает на улице.

Достаёт машинку для загиба ресниц и долго держит,

начинаю бояться, что может повредить глаз,

если поезд толкнёт. Достаёт салфетку и вазелин,

чистит и полирует ногти, очень тщательно подпиливает.

Всё это делает показательно, но заторможенно.

Наконец соображаю, она на лекарствах.

Сначала думала, она едет устраиваться на службу

и наводит красоту. Понимаю, что нездорова,

производит что-то интимное на публике.

Может быть, возвращается из психбольницы домой,

где её вряд ли хотят обратно.

Закрываю книжку, мне выходить.

Она резко говорит, уставившись на меня и вызывающе,

что видела во сне свою мать в гробу с книжкой.

Это она про меня, нападает. Молчу и думаю,

что может быть лучше, в гробу и с книжкой,

особенно если рядом термос с чаем.

    2011

Памяти Евгения Львовича Мороза

Полчаса в поезде три дня в неделю

смотрю в окно на пейзаж Бодрийяра,

читаю книжку, письма Целана,

и не прислоняюсь – свежеокрашено

твоей смертью.

где не бывает весен-песен, куда наши смешные слова

ветер не донесит. Ящик писем с речью семидесятых

на берег вынесет, но не их ублюдочная пена у рта.

Мы-то нищие разбогатевали духом

на недобитом фарфоре, оставшемся после мамы

пустым декором, без функции пищи.

Ты исторический случай

дикции родственной, малопонятной чужим.