Когда магия покидает мир

Вот почему он не хочет меня обращать? Ни разу про это не говорил. А вот дядя Кревис…

Да и с ним, вон, тоже! Его эти монахи арестовали, такой погром в доме устроили, и книги… книги все… Столько книг – всё в огонь! А деда что? Он ничего – ничегошеньки! – не сделал. Ни другу своему помочь, ни разогнать всех этих… Он смог бы, чего ему стоит? Пожар устроить, как тогда в посёлке. Или ураган сотворить. Так нет же! Струсил! Испугался! За себя испугался!

Даже суда над дядей Кревисом ждать не захотел. Бежать опять! Снова сматываться? Да сколько ж можно уже бегать?! По всему королевству уже побегали.

Хватит! Больше я никуда не хочу бежать. Я здесь останусь, в Аннбурге в этом. Проживу как-нибудь, не маленький уже. А там, может, и дядю Кревиса отпустят. К нему попрошусь. Помогать и учиться. Он же даремскому наречию учить начинал, и почерку каллиграфическому тоже.

Он не прогонит, по крайней мере, не должен. Он с самого начала ко мне хорошо относился. И не ругал ни разу. Даже тогда, когда я чернильницу его любимую разбил, растяпа.

Он хороший, не то, что деда. Тот всё только ругать и поучать любит. Вот пусть и найдёт себе другого дурачка, а с меня хватит. Хватит!

_______________

В городе он никого не знал и идти ему, собственно, было некуда, кроме, как к Кревису. Обратно туда, откуда они с Мэйвином чуть ли не бегом сбежали. Но это Мэйвин монахов боялся, боялся ареста и потому готов был изворачиваться и врать, Эйнард же не боялся ничего.

Костёр посреди двора всё ещё горел, но теперь не так весело и сильно, как днём, и людей уже не осталось.

Никого не встретив, Эйнард вперёд прошёл в распахнутые двери. Сколько раз за три прошедшие недели он входил вот так, он быстро привык к новой обстановке, к городской жизни. К дяде Кревису и его дому.

Медленно поворачивая голову слева направо, Эйнард огляделся кругом. Он почти ничего не мог узнать, и не полумрак был тому причиной. Свет попадал внутрь всего из двух узких окон, украшенных кусочками цветного стекла. В этой комнате, совмещающей в себе и гостиную, и обеденный зал, дядя Кревис обычно принимал и своих немногих покупателей.

Все книги, предложенные на продажу, размещались на одном стеллаже, сейчас же всё было сброшено, затоптано, перевёрнуто вверх дном. Всё здесь стало вдруг чужим, незнакомым.

Наверху, на втором этаже, там, где находились библиотека, кабинет и спальня, слышались незнакомые голоса каких-то чужих людей. Голоса, звуки шагов, ещё какой-то грохот, будто двигали мебель.