Назови меня по имени

Оказалось, они с отцом даже думали одинаково! Ей вдруг открылось, что для того, чтоб двум людям быть счастливыми вместе, разговоры совершенно необязательны. Никакого кафе-мороженого в тот день ей уже не хотелось.

Маша накинула пальто и, прихватив бокал, вышла на балкон. День стоял зеленовато-серый, тусклый.

Перед глазами снова и снова навязчиво возникало мягко подсвеченное окно первого этажа знакомого дома в Колпачном переулке. Она уже никогда не узнает, ночевал ли там сегодня маленький Хомяк, а может быть, в квартире гостила бывшая жена Марка.

Маша ни за что никому не расскажет о своей слабости и теперь ещё долго будет чувствовать себя кем-то вроде галки, приблудившейся с Ивановского подворья, галки, что случайно летела мимо и заглянула в чужое окно.

Существо, которое пришло незваным и ушло никому не нужным. Давным-давно в Машиной жизни, кажется, уже было что-то подобное, её совершенно точно кто-то однажды так назвал, вот только нужно вспомнить когда и кто.

Сигарета отлично прояснила мысли, и, даже не сделав ещё третьей затяжки, Маша уже вспомнила, кто и когда говорил ей слова, так цепко засевшие в её голове.

Дело было связано с одним тайным знанием, которым старшая сестра однажды щедро поделилась с младшей.

– Мама сказала, что у них с папой уже давно всё расклеилось, – скорбно поведала Алька, сидя на кровати в детской.

На старшей сестре были надеты трикотажные колготки фиолетового цвета, которые всегда собирались гармошкой.

Ноги она выгнула колесом: коленки растопырила, а носки смотрели друг на друга.

– Всё расклеилось ещё до твоего рождения. Так мама сказала.

В Алькиной интонации звучало превосходство – власть знающего человека над незнающим. Маша сидела внизу, на ковре, и смотрела на Алькины ноги.

– Врёшь. – Маша очень старалась, чтобы голос её звучал как можно более безразлично. – Если бы у них с папой всё расклеилось ещё до меня, то я бы никогда не родилась. Дети рождаются, если мама и папа друг друга любят.

– А вот мама сказала, – Алька гнула своё, – ты родилась случайно.

В детстве Маша ещё не вполне понимала, что от сказанного слова может быть больно.

– Враньё, враньё! – прошипела она.

Потом подползла ближе и пнула Альку, целясь в коленку. Потом ещё и ещё. Ей хотелось разбить противный фиолетовый эллипс.

– Дура, дура, Машка дура! – отбивалась Алька. – Ты родилась случайно, поняла? Никто не хотел, чтобы ты родилась.