Уверение Фомы. Рассказы. Очерки. Записи

 – И добавил после паузы, пародируя менторскую интонацию: – Похвально, похвально!

Троллейбусы ещё баловали поздних пассажиров своим явлением. За время краткой поездки Плотов с Алиной, сидючи на пустых креслах, разделенных проходом, говорили о чём-то дежурно-второстепенном, при этом не сводя друг с друга глаз и клонясь встречь – как те рябина и дуб из песни.

Подходя в темноте к надлежащему подъезду, Плотов вёл Алину, держа за правую ладошку, – маленькую, уютную, родную… Родная рука – у чужой жены? Недурно, Арсений Данилыч!

Плотов даже не стал (не был в состоянии, да и не хотел!) погружаться в полутона, размышлять, что же движет Алиной – печаль ли какая, месть ли кому особо дорогому, желание ли вытеснить с помощью Плотова кого-то из своего сердца, «отдохнуть», в конце концов… А может, это был способ избавиться от какой-то фобии (уж Плотов-то знал, что такое страх и бессилье перед ним!).

Или – ещё проще (сложней?): она была влекома посылом, подобным его собственному.

4

У Галины сиделось хорошо – на кухоньке; три комнаты были оставлены в распоряжение большой дымчатой вислоухой кошки. Плотов хлебнул недурного белого (!) винца, а потом ему всё же всучили гитару. Оправдывая ожидания, запел. Глядя в Аличкины ясны очи:

– «Отвалились у птицы ресницы, потому что любила плясать. Заплетите ей патлы в косицы, научите – как прежде летать. Дайте выпить ей пирамидону иль какого ещё порошка.

Пожалейте её, примадонну, чтоб с утра не трещала башка…».

И вдруг увидел, что она чуть ли не хлюпает носом – сдерживаясь, не давая себе раскиснуть полностью. Но как-то слишком всерьёз.

Плотов сменил регистр:

– Из любимого, и в соответствии с текущим моментом… Но тоже почему-то про птицу. Про другую, наверное. «…Отчего же ты, ворона, смотришь карими глазами, плачешь синими слезами, бредишь розовой мечтой? Ведь вчера ещё глядела ты зелё-о-о-ными глазами, так скажи мне, друг любезный, приключилось что с тобой?.

. И ответила ворона: “Это – осень, осень, осень…” и, легко взмахнув крылами, улетела в Ма-га-дан-н-н».

Улыбнулись, на минуту отринув очей очарованье – унылую пору, а с ней и октябрьский депрессняк, мимолётно снимаемый Богородичным Покровом. Осень – это совсем уже здесь. Осень – это близко всем. Особенно грешникам, которым вполне «за тридцать».