Непринужденный цугцванг

Но в то же время если мы, как вдумчивые читатели, прошелестим страницами его великих книг и вникнем в их содержание, примерив на себя географию его скитаний от его родного провинциального Комбре до курортного Бальбека с экзотической персидской церковью, а затем, как правнуки Гаргантюа, насладимся его гастрономическими привычками, включающими в себя всевозможные изыски, начиная от легендарного и уже изрядно подзаебавшего всякого истинного прустиниста – печенья мадлен и, заканчивая, к примеру, жареной рыбой тюрбо, которую Пруст вкушал вместе со знаменитым омлетом матушки Пуляр среди развалин аббатства Мон-сен-Мишель, то, возможно, только тогда, мы, дети лжи и потреблядства, сможем насладиться тихой идиллией прогулки в сторону Сванна и тенью девушек в цвету.

Однако, здесь мы должны отметить тот факт, что всякое наслаждение, направленное на себя и одновременно присутствующий в нас страх, как другая сторона невидимой для нас качели амбивалентности, есть ничто иное, как…».

В этот момент за входной дверью раздался противный шум и громкий хлопок, а затем, дверь ввалилась внутрь и перед взором Люси предстали хорошо вооружённые люди в чёрной униформе, головы которых были скрыты в тёмно-зелёных балаклавах и медицинских масках.

– Вы арестованы за распространение экстремистских материалов согласно параграфу 221 «О запрете на чтение» федерального Комитета по антитеррористической деятельности во время глобальной пандемии! – четко прокричал небольшого роста капрал, нервно сжимающий в своей руке вороного цвета винтажный пистолет марки «Люгер».

– Чего блеать? – взорвалась Люся, пытаясь подняться с кресла, – это не моё! Подбросили!

Капрал ударил её по щеке, и она завалилась обратно на кресло.

– Подбросили? «Это бывает!» —сказал он тоном весьма знающего человека.

Удар был настолько сильным и мастерски отработанным, что она на какое-то время провалилась в глубокий обморок.

Когда Люся пришла в себя, то поняла, что её тащат двое за руки, словно простой деревянный крест, который должен собой украсить вершину символической Голгофы.

В этот момент она почувствовала себя маленькой и испуганной английской овечкой Долли, которую помимо её воли втаскивали в дивный новый мир, к которому, если честно, она была блядь нихуя не готова.

Её долго тащили по каким-то дворам и переулкам, пахнущим мочой и прокисшим хамовническим пивом.