Черный легион

Как и подобает палачу.

Лейтенант попытался разглядеть его лицо, но не смог. Дым, слезы… Очертания расплываются. А ведь это лицо палача. Его надо бы разглядеть. Унести с собой образ. Пристрелил бы кто-нибудь. Или хотя бы потерять сознание раньше, чем окажусь в огне.

«…И принять смерть, как подобает офицеру…»

«…Как подобает офицеру». Откуда это? Училище? Фильм? Да это же напутствие отца! Перед отъездом в Брестский укрепрайон. «Как подобает…» Он прав. Нужно встать. Встать и принять ее… Как подобает офицеру…»

– Отставить!

Откуда этот архангельский голос? Небеса заступаются за него, что ли?

– Приказано отставить!

Кто кричит? Что это за странная машина? Ах да, все та же, теперь порядком искореженная, бельгийская полицейская машина, переоборудованная гестапо под «фюрер-пропаганд-машинен».

Неужели сам Штубер прибыл? Явился. Успел. Скорее всего, спектакль: с костром, палачом и распятием. Спаситель, как всегда, появляется в последнюю минуту. На то он и спаситель. Правда, он потребует за это двойную плату.

Впрочем, какая разница? Лучше бы сейчас, сразу… И все же… подняться. Не ползать! Как подобает офицеру!

9

– Это вы, Скорцени? – повторил свой вопрос Гитлер, словно не верил, что черная телефонная трубка, которую он держит сейчас в руке, способна воспроизводить тевтонский рык первого диверсанта империи.

– Я, мой фюрер.

– Вы – истинный солдат рейха, Скорцени. У Германии нет более храброго и преданного солдата, – взволнованно проговорил фюрер. Обычно, говоря по телефону, он как бы выкрикивал каждое слово, преподнося его слушателю в форме жесткого неоспоримого приказа.

Даже если это была личная просьба. Но теперь он тяжело, натужно дышал в трубку, стараясь говорить как можно тише, а значит, доверительнее. Хотя временами Скорцени едва мог слышать его. – Этой услуги я никогда не забуду. Я уже сказал Гиммлеру, что СС может гордиться таким штурмбаннфюрером.

– Простите, мой фюрер…

– Я не оговорился, партайгеноссе, – окреп голос Гитлера. – Именно штурмбаннфюрером.

– Благодарю, мой фюрер, – тоже чуть повысив голос, отчеканил Скорцени. Он испытывал искреннее уважение к человеку, вернувшему Германии ее былое величие, вознесшему ее на гребень воинской славы. Но никогда не ощущал страха перед ним. А потому, как и с Гиммлером, Геббельсом, Кальтенбруннером, всегда держался независимо. Он, человек, знающий себе цену и ясно видящий собственный путь, мог позволить себе такое. Да, собственный путь… – Я жду приказа.