Гнев Цезаря

Лукания оставалась единственной женщиной, которую в аристократических кругах Генуи, где располагался ее родовой дворец, называли только так – «княгиня». Притом что даже в этих кругах генуэзцев родовые титулы были не в чести. Куда больше здесь ценилась принадлежность к древним купеческим династиям, восходящим своими предками ко временам «великих генуэзских колонизаций».

– Ибо пришлось снизойти, майор, – процедила Розанда, и на лице ее вновь проступила такая брезгливость, что фон Штуберу стало муторно.

14

Декабрь 1948 года. Сицилия.

Вилла «Центурион»

Унтер-офицер Ливио Конченцо появился на вилле еще до заката солнца. Анемичного вида человек этот – ниже среднего роста, предельно тощий, с запавшими бледно-серыми щеками, да к тому же облаченный в такой же безликий бледно-серый костюм, – производил какое-то удручающее впечатление. Во всяком случае, он с куда большей естественностью смотрелся бы в эти минуты в палате городской больницы для неимущих или в туберкулезном диспансере, нежели в «легионерском», то есть в древнеримском стиле обставленном, зале «Центуриона».

Умберто Сантароне встретил его дружески, как давнего знакомого; они даже сугубо символически обнялись. Но как раз в это время Ливио обратил внимание на сидевшего за «винным» столиком незнакомого тучноватого господина с багровым скуластым лицом. Перебросившись еще несколькими фразами с Конченцо, курьер теперь уже настороженно взглянул, вначале на германца, затем – на корвет-капитана, явно требуя объяснений.

Он считал свою миссию слишком важной, чтобы не позаботиться о собственной безопасности, а главное, о безопасности Валерио Боргезе.

Когда же Умберто представил ему СС-барона, унтер-офицер лишь вызывающе передернул тощими плечиками и с воистину патрицианским достоинством объявил, причем с таким видом, словно бы самого фон Шмидта в помещении не было:

– Не имею чести знать такого.

Ни в школе боевых пловцов, ни в отряде «Гамма» он себя не проявлял.

– Он – сухопутный германец, оберштурмбаннфюрер СС, – укоризненно объяснил Сантароне, – человек Скорцени.

– Скорцени – так Скорцени, – продемонстрировал унтер-офицер полное пренебрежение к славе обер-диверсанта рейха. – К тому же не сам он лично…

– В том-то и дело, что мы хотим видеть в этих стенах лично его, Скорцени.