Костры Фламандии

Войдя в предназначавшуюся для него комнату, Гяур сразу же, едва коснувшись лицом подушки, уснул. Это был даже не сон, а глубокое забытье, в которое может впадать разве что смертельно уставший человек, усталость которого накапливалась не в течение одного дня и не в течение одной дороги.

Да, это действительно было забытье, способное не только восстанавливать силы, но и возрождать, оздоравливать все естество, дабы к утру человек мог предстать перед миром не просто отдохнувшим, но очищенным и невинно праведным.

Судя по всему, его сон выдался именно таким, только очень коротким. Причем проснулся князь от того, что вроде бы кто-то негромко, нежно будил его: «Проснитесь, князь. Проснитесь и выйдите во двор».

Подчиняясь этому гипнотическому навеиванию, Гяур подхватился так, словно услышал тревожный зов полкового рожка, быстро оделся и с каким-то странным, встревоженно-благостным предчувствием вышел из дома.

Остановившись на крыльце, князь увидел, что, несмотря на полночь, окна большого графского дома, расположенного в том конце сада, все еще освещены.

Однако доносились оттуда не говор и смех гостей, а взволнованно громкие голоса и причитания. Кроме того, по саду передвигались какие-то люди с факелами. А чуть правее дома, на берегу реки, на холме, с которого вчера ксендз осенял крестом бурлящие пороги, полыхал огромный костер.

– Эй, слуги или кто-нибудь! Что это там происходит?! – громко поинтересовался Гяур, однако ему никто не ответил.

Он повторил свой вопрос, но его крик был похож на глас вопиющего во сне.

Ночь выдалась сырой и холодной, и князь, вышедший в одной рубашке, почувствовал, что насквозь продрог.

«Неужели мне решили продемонстрировать сатанинские пляски местных ведьм, слетевшихся по призыву Ольгицы? – недоумевал князь, возвращаясь в комнату. – А ведь похоже, что так оно на самом деле и есть!»

Надев китель, он еще, для верности, набросил на плечи висевший в прихожей плащ-дождевик и только тогда снова вышел на крыльцо.

К костру на холме теперь уже двигалась целая факельная процессия. Несколько скрипачей играли какую-то грустную цыганскую или венгерскую мелодию. Плач и причитания, доносившиеся со стороны процессии, совершенно не увязывались с духом этой мелодии, поэтому еще сильнее интриговали князя.