Восточный вал

– Ты ведь из Подолии, а это тоже польская, как считают польские историки, земля. Впрочем, об истории и историках полемизировать не будем, не время. Однако замечу, что у нас в армии служит немало украинцев. Причем служат верно, по-солдатски. Учился где-нибудь?

– В духовной семинарии.

– Матерь Божья! Так ты еще и верующий, истинный христианин! Тогда тем более произвожу тебя в офицерский чин.

– Но меня – в офицеры?! – Гордаш мог ожидать какого угодно завершения встречи с этим приземистым, коренастым человеком, только не такого.

– А почему ты считаешь, что не достоин этого?

– Да странно как-то.

– Тогда вспомни того, первого офицера, с которым тебя свела судьба. Он что, был образованнее и достойнее тебя?

Однако Гордаш вспомнил не того, первого, кто принялся командовать им, а коменданта дота «Беркут», лейтенанта Андрея Громова. Но это был по-настоящему боевой офицер. Такого он, Гордаш, никому не позволил бы унизить.

– …Ну, таким офицером я действительно хотел бы стать, – молвил он, упустив из вида, что майор Чеславский не знает, о ком идет речь.

Чей образ вырисовывается сейчас в его памяти.

– Не волнуйся, лейтенант Гордаш. Мне дано такое право: присваивать чины людям, которые действуют в зоне моего полка. Как и представлять к наградам. Не было случая, чтобы командование Армии Крайовой не утвердило чин кого-либо. Так что, в случае успеха тебя ждет европейская слава, лейтенант Гордаш.

12

Поляк хотел сказать еще что-то но, оглянувшись, умолк и склонил голову, делая вид, что очень занят поведением поплавка.

Отшельник тоже оглянулся и увидел, что из-за угла охотничьего домика появляется барон фон Штубер. За ним, как всегда, в ипостаси верного телохранителя и адъютанта, следовал Вечный Фельдфебель Зебольд.

– Позже ты поймешь, – едва слышно проговорил Лодочник, – как это важно, что в этом подземелье ты не сам по себе, что за тобой кто-то стоит, что о тебе знают не только там, наверху, но и за рубежом.

Так что держись, Отшельник!

– И ты, Лодочник…

– Германцы приближаются, поднимись. И барона этого не дразни. Он хоть и с большой придурью, но есть в нем что-то общечеловеческое. Как ни странно, такое случается даже у эсэсовцев. Хоть и очень редко.

– Штурмманн не слишком притеснял свободу вашей творческой фантазии, Мастер? – любезно поинтересовался гауптштурмфюрер.

– Не слишком. Но часовым был очень бдительным.