Странники войны

Можешь считать, что я тебе его сдаю. Есть такой «жаргонец» в блатном мире – «сдавать». Тем более что мы с ним корешами никогда не были. Подельниками – тем более.

– Вот теперь все ясно.

– Тогда рожай решение, – поднимаясь с земли, Меринов старался не спускать глаз с правой руки Кондакова.

– Я продолжу выполнять задание. И не потому, что получил его от хозяев. У меня с Кровавым Кобой свои, еще сибирские счеты. За Гражданскую, за раскулачку, сибирскую ссылку – в которой погибли два брата, сестра и оба родителя.

Это не за деньги, капитан. Это принципиально, по ненависти.

– По ненависти? Если так – тогда по-нашему.

– Я все же пробьюсь к этой машине. И подложу мину. Я взорву ее, даже если самому придется под колеса лечь.

Взгляд Меринова заметно подобрел. Теперь он знал решение лагерь-майора, поверил ему и перестал опасаться.

– Да, цинга сибирская… Теперь я понимаю, почему Скорцени назначил старшим группы именно тебя. Я-то думал: вся хреновина в том, что имеешь знакомцев где-то поблизости гаража.

Из всех нас, претендентов, – только ты. На его месте я бы тоже остановил свой выбор на тебе, мститель хренов.

– Ты просил сделать выбор. Я его сделал. Чем ты недоволен?

– А тем, что пара бы из нас получилась неплохая. Без напарника в нашем воровском деле туго. А ты обучен и вышколен. Самый раз.

– Подыщешь кого-нибудь. Впрочем, если после покушения жизнь прижмет меня… Давай договоримся, эту землянку ни энкавэдистам, ни милиции не рассекречивать.

Ночевали в лесу – и все тут. Ровно через месяц, этого же числа встречаемся здесь. По-клятвенному.

– Мы что, лагерь-майор, уже прощаемся? – заколебался капитан. – Погоди. Куда торопишься? Дай хоть в Москве побывать. Разбежаться всегда успеем.

18

Беркут взглянул на поляка. Понял ли он? Как воспринял сказанное? Но тот обреченно смотрел в угол блока. Казалось, он уже совершенно не воспринимал всего того, что здесь происходило. Поляк давно переступил черту, за которой человек превращается в лагерного ангела-смертника, и потому ждал своего часа безропотно и почти бесстрашно.

Ему можно было лишь позавидовать.

– Зачем вам понадобилось мараться всем этим? Вам, педагогу? – почти сочувственно спросил Андрей. – Разве добро, которое время от времени делаете людям, обязательно должно сопровождаться такой вот жестокостью по отношению к ним?

– Это не жестокость! – резко отреагировал Гольц.