Странники войны

 – На каком основании вы называете жестокостью обычную справедливость? Вам что, неизвестно, что в лагере действует суровое правило: каждый день – двадцать четыре человека?

– Но мне известно и другое: лагерный закон палача – еще не справедливость.

– Речь идет о санитарной норме очистки лагеря от больных и неблагонадежных. Не я виновен в том, что, согласно приказу, эта очистка входит в обязанности моей команды. Я – солдат. Приказ для меня – закон.

– Понятно, – с трудом справился с собой Беркут, четко улавливая, что Гольц ищет оправдание своим садистским замашкам.

– Справедливость, о которой вы печетесь, на самом деле заключается в том, чтобы правила, режим лагеря оставались одинаковыми для всех, – не мог успокоиться обер-лейтенант. – Не допуская исключений. А уж справедливы они сами по себе или нет – это другой вопрос. Законам и приказам следует повиноваться, а не выяснять степень их благородства.

– С этим трудно не согласиться, – столь примирительной фразой Беркут не только спасал себя и поляка, но и признавал, что, как бы он ни относился к лагерному палачу Гольцу, каждое проявление милосердия к одному заключенному тот неминуемо вынужден восполнять жестокостью по отношению к другому. Иначе сам может оказаться в одном из таких же лагерей, предварительно пройдя через подвалы гестапо.

– Наконец-то начинаете прозревать. В концлагере своя, лагерная логика, которую еще нужно постигать.

В то время как во мне еще бунтует несостоявшийся педагог. Профессия наложила свой отпечаток на нас обоих – да простят меня все те, кто в эти дни будет погибать за спасенного нами поляка.

– Вы нравитесь мне с той минуты, когда начинаете рассуждать здраво.

– Но пока что вы не знаете главного: над вами тоже вновь нависла угроза. Послезавтра решено обновить команду могильщиков, в которой вы сейчас числитесь.

Люди не должны слишком долго задерживаться в этой команде. Тяжелая, нервная работа – она, видите ли, деформирует их психику… У нас это учитывается. Вы… способны понимать меня?

– Пытаюсь, – произнес Беркут, едва шевеля затерпшими губами. Только сейчас Андрей понял, что ту черту осознания себя «ангелом» лично он тоже еще не переступил, с обреченностью не смирился. Все это ему еще только предстояло пройти.