День, который не изменить

Их, болезных, копытами да колёсьями пушечными давят. Редко который доберётся до лазарету и там кончится…

– Нашёл, кого жалеть! Небось в Бога не веруют, в церквы не ходют. Поделом вору и мука.

– Оно конешно. – согласился охонорядец. – А всё живое дыхание, тварь божья…

А неча без спросу на расейскую землю лезть! Кто ихнего анператора Бонапартия сюды звал? Небось, у нас свой царь есть, Богом помазанный. Нам чужих не надо!

Стрелок на носилках заворочался, захрипел: «ой, не могу, родненькие, худо.

Водицы испить дайте, а то помру…»

Носильщики остановились, ратник наклонился к раненому с манеркой. Забулькало, жестяное горлышко застучало о зубы.

– Ты потерпи, страдалец… – тихо увещевал солдата брадобрей. Мамую малость иттить осталось – во-о-он за теми кустиками ужо вагенбург. Взгромоздим тебя на телегу, шинелю подстелим – и езжай себе в гошпиталь. Коли Господь сподобит, выздоровеешь. А помрёшь – так батюшка вчерась говорил, что пострадавшие за отечество к праведникам в рай попадают!

Стрелок жадно хлебал воду.

Ополченец дождался, пока он напьётся, хозяйственно обтёр горлышко манерки и повесил её на плечо, рядом с лекарской сумкой.

– А вы, чего встали? – прикрикнул он на носильщиков. – Давай, скорым шагом, неси пораненого героя! Да легче, храпоидолы, не видите – мучается человек, томно ему…

IX. Нам сверху видно всё!

– Вот тебе и крестьянское ополчение! – хмыкнул Мишка. – По-нашему, эти трое – стилист-парикмахер, складской менеджер и флорист.

– Не, он скорее, цветовод. – возразил Витька. – Флорист – это тот, кто букеты составляет. А так, они все крестьяне: я читал, что сельские жители из подмосковных деревень ходили в Москву на заработки – это называлось «на промыслы», – и оседали насовсем. Как тот, охотнорядский.

– Гастарбайтеры, значит… – глубокомысленно заметил приятель. – Двести лет прошло, а всё по-прежнему. Только пробки появились, и Интернет.

Их высадили возле разорённой деревеньки, где размещался разъездной госпиталь.

Сюда то и дело прибывали телеги и санитарные кареты. Многие раненые приходили сами, опираясь на ружья, поддерживая друг друга. Вот санитары извлекли из коляски генерала в богато расшитом золотом мундире. Тот охал, стонал, мотал головой, перевязанной окровавленной тряпкой – война не разбирала чинов.

В «разъездном госпитале» пользовали тех, чьи раны не терпели отлагательства.