Третья древняя, или И один в поле…

Да и сейчас, если бы мне снова пришлось принимать решение, я бы без сомнения сделал то же самое. Невзирая на то, что ты мне друг и что ты любил её сильно и искренно. Когда любовь и разведка вступают в противоречие, то служба обязана выбрать разведку, ты знаешь.

– Знаю, но от этого знания мне сейчас так тошно, что… А я, подлец, не вспоминал о ней все эти годы – всё некогда было, неудобно, некстати! А вчера вдруг всё так ясно привиделось…

Оба замолчали, не находя больше нужных слов ни в утешение, ни в оправдание.

– А ты знаешь, Вань, она ведь перед уходом написала письмо и просила «Марту» передать его тебе лично, – вспомнил вдруг Дубровин.

– Письмо? Где оно?

– Наверное, в деле – где же ещё ему быть.

– И что же она написала мне тогда?

– Дословно, конечно, не помню. Она сообщает тебе о своей любви и о том, что скучает без тебя.

– Я хочу прочитать его, – упрямо повторил он.

– Надо подумать, – неопределённо пообещал Дубровин.

– Нечего думать. У тебя остались там масса знакомых и друзей. Попроси снять копию – это ведь никакого государственного секрета не представляет!

– Ишь, ты, какой ловкий! – рассмеялся Дубровин. – Надо получить разрешение на поднятие дела из архива. Для этого нужна уважительная причина.

– Как ты, например, – довольно язвительно сказал он.

– Совершенно верно – как я, – серьёзно подтвердил Дубровин.

– Что ж ты не воспитал таких у себя на рабочем месте?

– Почему не воспитал – воспитал.

 – Дубровин улыбнулся. – Времена в разведке стали другие, Ваня. Ладно, не горюй, постараюсь тебе помочь. Тем более что сам свою вину тут чувствую. Знаешь что, надоела мне эта чайная. Давай зайдём на Новом Арбате в какой-нибудь бар и примем граммчиков по сто коньячку для расширения сосудов. А?

– С утра? Коньяк? Стаканами? – с наигранным испугом и изумлением спросил он.

– А что? – удивился Дубровин, подыгрывая и смешно поднимая кустистые брови.

– Очень хорошо!

Они дружно рассмеялись и пошли на выход.

К «Марте» он смог поехать уже на следующий день.

Она запомнилась ему сухой и сдержанной дамой лет тридцати с манерами, полученными то ли в институте благородных девиц, то ли в женской партшколе, настроенной исключительно на деловой лад и не приемлющей никаких отклонений от заданной линии беседы.