Третья древняя, или И один в поле…

Действительно, он и сам для пользы дела часто прибегал к подобным уловкам.

Чай давно остыл, но хозяйка не предложила ему горячего. Она сидела перед ним, сложив руки на коленях, и невозмутимо поглядывала на него своими невинными чёрными глазищами.

«Интересно, если бы у неё был муж или любовник, разговаривала бы она со мной сейчас так же холодно?» – подумал он и решил закруглять свой визит.

– Как она выглядела на последней встрече? – спросил он.

– Не помню. Кажется, как всегда – слишком ярко, модно и броско.

– А как у неё складывались отношения с мужем? Она вам не говорила?

– Насколько помню, она его ненавидела. Но общения с ним не избегала – так было удобнее в интересах её сотрудничества с нами.

– Да-да, конечно… Ну, что ж, спасибо за угощение. Мне пора.

– Не стоит благодарности. – «Марта» выпрямилась во весь свой рост и пошла проводить гостя в прихожую.

– Скажите, Эльвира Харитоновна, а вы так и живёте одни? У вас никого нет? – спросил он, уже выйдя на лестничную клетку.

– Мне никто не нужен, и я ни о чём не жалею, – отрезала она довольно зло и закрыла дверь.

– Неправда, дорогуша, ты очень и очень жалеешь, – произнёс он вслух и вызвал лифт.

Ну вот, вспомнил на старости лет! Где же ты был, дорогой, все эти годы? Недосуг было? Конечно, недосуг! Нам всем недосуг – так удобно прятаться за этой железобетонной стеной, пока совесть не проснётся. Совесть… Что это за субстанция такая, которая исчезает в промежутке между юностью и старостью?

Эльвира Харитоновна открыла дверцу лакированного буфета и достала оттуда початую бутылку армянского коньяка и бокал с засохшими на донце золотистыми остатками напитка.

Коньяк приятной огненной струйкой пробежал по пищеводу, мгновенно всасываясь в кровь и прочищая мозговые клетки.

Она закурила «беломорину» и подошла к окну. А всё-таки вспомнил, подлец, не забыл, пришёл к ней, допытывался! А вот она вспоминает о своём прошлом редко.

Зачем бередить старые раны? Пусть всё будет так, как есть. Так лучше, спокойней. Пусть все привычно думают о ней как о старом засохшем полене, круг интересов которого ограничивается лишь сгоранием в топке оперативных дел, и не догадываются о том, что за маской загрубелой оперативницы скрывается живая одинокая женщина, женщина глубоко несчастная, у которой могло быть всё, что делает женщину женщиной, но она сама выбрала работу.