Третья древняя, или И один в поле…

Работаю как автомат, и, надеюсь, там, в Москве ты сможешь как-то оценить мои труды. Я постоянно твержу себе, что должна быть смелой и сильной, чтобы выдержать всё это, но сил становится всё меньше.

Я люблю тебя и живу воспоминаниями того времени, когда мы были вместе.

Попросила Марту организовать мне поездку в Москву, но в ответ получила известие, что тебя там нет. Не знаю, мне почему-то кажется, что мне солгали. Я чувствую, что ты там, у себя дома. От сознания своей беспомощности, от чёрной безысходности опускаются руки.

Зачем ты уехал, не попрощавшись?

Алёша, приезжай. Пожалуйста.

Твоя Тина.»

Он положил на стол листок бумаги, переписанный чьим-то незнакомым мужским почерком и, ничего не видя перед собой из-за застилавшей глаза влаги, нащупал рукой стул. За окном шумел город, спрятавшийся от него за семизначными номерами телефонов, за кодовыми комбинациями подъездов и немыми проёмами окон и дверей. И никто из десяти с лишним миллионов людей, его населявших, не мог прийти на помощь.

…Перед глазами живо встаёт их последнее свидание в копенгагенской гостинице.

Он выходит из ванной и видит смятую постель, похожую на догорающий костёр в свете ночной лампы с оранжевым абажуром. На огромной кровати её худенькое тело кажется совсем детским. И спит она совсем по-детски, подтянув к животу колени и подложив под голову обе ладони. Он поправляет на ней сбившееся одеяло, подходит к окну и раздвигает тяжёлые портьеры. В лицо ударяют первые лучи солнца – пора собираться.

Он подходит к кровати и осторожно трогает её за плечо:

– Тина! Вставай! Мне пора.

Но она не слышит его и продолжает безмятежно спать. Её свежее дыхание еле заметно, бледное лицо сосредоточено, красивый лоб прорезала случайная морщинка, а обескровленные губы плотно сжаты, словно она споткнулась на экзамене на каком-то каверзном вопросе. Живыми были лишь её светлые волосы, разметавшиеся по подушке.

Что делать? Будить её было жалко. Всю ночь они не спали.

Сначала занимались любовью – исступлённо, страстно и обречённо, словно в последний раз (впрочем, он догадывался, что это может стать их последним свиданием, но ей, естественно, ничего об этом не сказал); потом долго говорили, но не о делах, а о себе: о том, как встретились, как и когда полюбили друг друга, что чувствовали при этом, о предстоящей разлуке и о том, когда встретятся вновь. О работе же они побеседовали накануне, и там всё было ясно.