Третья древняя, или И один в поле…

Он делает ещё одну робкую и тщетную попытку разбудить её, а потом сбрасывает с себя халат и начинает быстро, лихорадочно одеваться – так быстро, словно спасается от неё бегством. Он почему-то боится, что она проснётся прежде, чем он уйдёт, а потому торопится уйти из номера, словно вор с места преступления. Вот он уже совсем одет и на цыпочках крадётся к выходу, вот он нагибается, чтобы взять за ручки упакованный чемодан, и осторожно открывает защёлку замка… Он нажимает на дверь, и в этот момент слышит с кровати сонное бормотание Тины и замирает на месте.

Но нет, Тина так и не просыпается, она просто переворачивается на другой бок и снова засыпает.

И тогда он уходит.

«Так будет лучше и для меня и для неё. Меньше слёз и рыданий», – утешает он себя, сидя в такси. Но утешение это слабенькое и отнюдь не подавляет чувство жалости, вины и горечи. Это чувство разрастается, усиливается, и когда он садится в самолёт, то перерастает в физическую боль от невосполнимой утраты, и он не справляется с ней и плачет.

На него обращают внимание сидящие рядом пассажиры, подбегает стюардесса и спрашивает, как он себя чувствует. Она приносит стакан воды, а он просит двойной виски. Ему удаётся на несколько часов заглушить боль в сердце, и этого оказывается вполне достаточно.

Потом он вспоминал о ней всё реже и реже, да и вспоминать-то было некогда, потому что после смены документов, пересечения границ, явок, инструктажей и прочих шпионских страстей начались большие неприятности, постоянная нервотрёпка, вызовы на работу, совещания, отстранение от командировок, семья.

Вокруг него образовалась пустота, и эта пустота бесстыдно, целиком утопила всякую память о Тине.

Когда больно и стыдно и изменить ничего нельзя, тогда возникает неосознанное желание попытаться найти виноватых. Он набирает номер телефона и просит подойти Дубровина.

– Глеб? Привет, это я.

– Привет, Вано. Как дела?

– Плохо.

Пауза.

– Ты прочитал письмо? – спрашивает Дубровин.

– Почему ты мне о нём не рассказал раньше? – спрашивает он, но, не дожидаясь ответа, кладёт трубку. Причём здесь Глеб, если он виноват во всём сам и за все эти долгие годы ни разу не поинтересовался судьбой своей любимой?

…Так же отчётливо всплывают в памяти обстоятельства их знакомства и первого свидания. Он пришёл в кафе «Тироль» – вот, даже название кафе вспомнилось! – и занял удобное для наблюдения место за дальним угловым столиком.