О русской словесности. От Александра Пушкина до Юза Алешковского

Слова Сивиллы: «Procul o procul este, profani!» – «Прочь, прочь, непосвященные!»

4

Так, одинаково неприязнен для Пушкина и осквернитель искусства, «художник-варвар»:

Художник-варвар кистью сонной

(еще один синоним неразумения, «хладный сон»)

Картину гения чернит,

и «праведный гнев» Сальери на слепого скрипача (выраженный через тот же образ):

Мне не смешно, когда маляр негодный

Мне пачкает Мадонну Рафаэля.

5

Поверьте мне, Фиглярин-моралист

Нам говорит преумиленным слогом:

«Не должно красть; кто на руку нечист,

Перед людьми грешит и перед Богом.

Не надобно в суде кривить душой,

Не хорошо живиться клеветой,

Временщику подслуживаться низко;

Честь, братцы, честь дороже нам всего!»

– Ну что ж? Бог с ним! все это к правде близко,

А кажется, и ново для него.

    (Е. Баратынский, «Эпиграмма»)

6

Когда мы слышим истории о покаянии и обращении художника (начиная с Петрарки и Микеланджело), мы не можем не признаться, что эти истории звучат печально – и тем самым в самом серьезном смысле не поучительно.

Обращение к личному спасению, обыкновенно лихорадочное, паническое – несет на себе отсвет какого-то большого крушения. Печаль этих историй в том, что на месте художника – человека представительного, говорящего не от себя и не о себе, – появляется частное лицо. Творчество же каким-то образом покрывало это частное, в общем-то не интересное другим лицо совсем другим покровом, светом самозабвения. И вот мы слышим голос раздетого «я», голос заботы и совсем не высокого страха за себя.

Слава Богу, это не пушкинский случай. И если думать о том, что такое христианское искусство – а не искусство на христианские темы, – то это, прежде всего, дарящее искусство. Я надеюсь, что меня не поймут так, будто я отрицаю ценность раскаяния или смирения. Просто их художественная форма, вероятно, отличается от бытовой.

7

Пушкин А. С. Письма / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. М.; Л.: Гос. изд-во. Т. 1. Письма, 1815–1825.

 – 1926. С. 314.

8

«Исследование религиозного духа поэзии Пушкина во всей его глубине и в его истинном своеобразии требовало бы эстетического анализа его поэзии – анализа, который был бы „формальным“ в том смысле, что направлялся бы на поэтическую форму, но который выходил бы далеко за пределы того, что обычно именуется „формальной критикой“». – С. Л. Франк. Этюды о Пушкине. 3-е издание. Paris, YMCA-Press, 1987. С. 10.

9

Ср.