Придёт время для ягод и время быть роскошью

Стучат невидимые водяные колёса. За прозрачным стеклом висят тяжёлые звенящие безмозглые морские звёзды. Они движутся по кругу и сжимаются и разжимаются. Они бессловесные и безголосые. В них нет жизни. Но что значит это безразличие? В них только терпение и ожидание. И я молчу. Мне словно наливают ледяной воды в желудок. Перед моим внутренним взором простираются километры пустоты. Я как бы танцую у себя в голове от отчаяния. Воздух в лёгких густ. Вверху смыкаются тучи. И наполняя эфир небесной влагой, траурно рокочет гроза… Я ещё не понимаю – что происходит.

Рядом со мной ребёнок. Девочка. Я прижимаю к себе её маленькое тельце. В лунном свете, сквозь окно, белые зубы девочки улыбаются мне. Высоко в небе выныривает комета после похорон. Воспоминания плещутся, обволакивая моё застывшее лицо розоватой плёнкой. Но я пытаюсь размышлять, расшатывая скрепы. Уходят мои дети. Уходят мои дома. Опавшие листья тихо шуршат. Ветер лижет все мои нервы. И я обращаю взор туда, в темноту, где по самой своей природе в безвоздушном пространстве всегда остаётся жизнь. Она внутри – или снаружи, для меня безразлично. О чём мне говорит время? Мой диагноз давно скончался. Я опять остался один. Только ночь! Рано, рано я проснулся. Звук, которым судьба играет тобой, всё выше, ярче и громче. Монотонные будни. Буквы горят на фасадах. На асфальте, на мостовой, на окнах домов отражаются эти огоньки. Они скользят по лицам прохожих, высекаются из тьмы и сгорают. Мы падаем со стуком туш погасших стробоскопов. В конце концов, всё окружающее сливается в один серый омут без дна. Вход в ловушку, словно немного приоткрывается. Молния бьёт в небо. Капля раскалённой воды попадает палачу в руку. Оторванные тела разлетаются в разные стороны. Мир наполняется смертью. Его кровавым смехом. Кругом мёртвая тишина, призрачные аллегории, ядовитые крошки прошлого, все сюжеты истлели, все звуки унесены ветром… Так выглядит моё пробуждение. Сколько идущих по мосту сорвалось в бездну. Смотрю на это с замиранием сердца и невольно вспоминаю детство. Чем дальше от дома, тем больше становилось сумятицы, беспорядка, как будто не было папы, мамы, братьев и сестёр, не было своих, дом опустел, и это опустение становилось ближе, но и как будто уходило куда-то вдаль. Всё это, увиденное с высоты в миллионы километров, исчезает через несколько дней, когда, на время, опускаясь к земле, за горизонт уходят одни за другими тысячи огней. Тот, кто будет проходить мимо, догадается, что сошёл с ума и ему это видение явлено.