Сказки для Яна

– Да об него мыши зубы сломают, не то, что такой старик, как я! Нет у тебя совести. – Абнер топнул ногой. – Поменяй каравай!

– И вовсе не такой уж ты старик, как тут расписываешь. Не стану менять!

Так они кричали друг на друга, когда в лавку вошел художник.

– Доброго дня, – сказал он – Дай-ка мне хлеба, Горан.

Лавочник тут же потянулся и снял с полки еще теплый, дышащий каравай. Художник поглядел на свой хлеб и вдруг повернулся к Абнеру:

– Послушай-ка, сосед. Я собрался жарить тосты, а хлеб у меня для этого совсем не подходящий.

Слишком уж мягкий. А вот твой мне будет в самый раз. Не согласишься ли ты оказать мне услугу и поменяться со мной?

В лавке воцарилась тишина. Казалось, прошла вечность, когда Абнер, наконец, заговорил.

– Я окажу тебе услугу, сосед, – сказал он медленно. – Если ты в ответ окажешь услугу мне.

– Конечно, – ответил художник, с улыбкой глядя ему в глаза.

Лавочник ахнул. Но ни художник, ни Абнер, не обратили на него внимания.

Старик вытащил из своей огромной сумки ароматный сверток:

– Каждое лето я собираю травы на зиму.

В этот раз, видишь ли, я собрал слишком много мяты и мелиссы. Хранить негде. Обычно я отдаю излишки аптекарю, но у него, оказывается, у самого достаточно. Окажи мне услугу, забери их себе, чтоб не пропали.

– С радостью, – сказал художник.

Абнер передал ему сверток, забрал каравай, с достоинством кивнул на прощание и ушел. Художник и лавочник остались одни. Лавочник Горан прицокнул языком, но под взглядом Бродяги стушевался и пробормотал:

– Не такой уж он старик, как говорит, – и добавил, громче и злее, чтобы скрыть смущение:

– И хлеб не вчерашний!

Бродяга молча заплатил за хлеб и вышел.

Он дошел до общего колодца, сел и прислонился спиной к каменной кладке. День переходил в вечер, воздух был густой и тяжелый, как перед грозой. Над колодцем туда-сюда носились ласточки. Художник отломил горбушку и принялся жевать. К нему тут же подскочил воробей и остановился, заинтересованно поблескивая крошечными глазами. Бродяга бросил ему крошки, и воробей бойко принялся их подбирать.

Птиц стало уже шесть, когда с дороги послышались осторожные шаги.

– Привет, – сказал художник.

– Привет, – ответила Роза.

Она поставила на землю высокий глиняный кувшин и теперь наполняла его водой.

– Я скоро уеду, – сказал художник.

– Очень жаль, – ответила Роза. И вдруг сказала: – Это значит, ты уже выбрал, кого нарисуешь?

Художник промолчал.