Самый глубокий холм

Семён Семёнович отошёл к столу, плеснул себе водки на дно чайной чашки, выпил, глядя как морщиться и пытается почесать нос о плечо Александр Фёдорович, решительно подвинул к себе папку, открыл её и начал допрос.

– Что это?

– Это? Мои записки.

– Ведёшь дневник у меня в тамбуре, на всякий случай записывая географические координаты?

– Что-то вроде этого, – привязанный Александр Фёдорович улыбнулся разбитыми зубами и заёрзал, удобнее устраиваясь у батареи.

Стало понятно, что разговор не клеится, и как его продолжить у Семёна Семёновича не было никаких внятных идей.

Повисло молчание, Семён Семёнович перекладывал листки, стараясь найти хоть какую-то зацепку для осмысленного вопроса. Пауза затягивалась. Разрешить её при помощи дедуктивного анализа содержимого папки не представлялось возможным. “Какое ему дело до меня… Какое ему дело до меня… Какое дело воробью до ножниц… До ножниц…”.

Семён Семёнович встал, вышел из кухни, открыл дверцу тумбочки под ванной, присел и начал чем-то брякать.

Потом подошел к Александру Фёдоровичу, заведя правую руку за спину. Тот вытянул шею, чтобы разглядеть, что прячет Семён Семёнович за спиной и пропустил момент, когда тот стремительно наступил на левую ногу привязанного с которой свалился ботинок, почти упал, согнувшись в пояснице и схватил большой палец слесарными ножницами по металлу.

– А так будешь рассказывать? – вывернуться из сомкнутых лезвий было нереально. Александр Фёдорович замер с открытым ртом.

– Ну!? – Грозно спросил Семён Семёнович.

– Семён Семёнович, зачем вам это?! Отпустите меня, я никому ничего не скажу!

Семён Семёнович перехватил половчее ножницы и чуть сильнее сжал. Раздался вопль, на что он не глядя врезал назад правым локтём по лицу Александра Фёдоровича. Он со всей силы бумкнулся затылком в загудевшую батарею и вопль прервался. Тело обмякло, кажется он потерял сознание.

Не отпуская ножниц с большого пальца, Семён Семёнович повернулся лицом к Александру Фёдоровичу. Тот был жив и начал приходить в себя второй раз.

Кровь опять пошла носом и полосой потекла по губам, подбородку и закапала на уже подсохшую белую рубашку и золотистый галстук. Он что-то бормотал разбитыми губами и Семён Семёнович напрягся, вслушиваясь в это бормотание. Наконец, закатившиеся глаза вернулись на место и Александр Фёдорович сконцентрировал взгляд на своём мучителе.

– Зачем вам это? – слова было трудно различить из-за бульканья крови и слюны в гортани.